Друид. Исток Жизни - Виктор Молотов

ты начинаешь её отдавать. Поэтому я молчал и слушал. И смотрел. На руки Северского, которые вцепились в край одеяла. На его лицо, на котором читалась настоящая мука, а не актёрская. Я повидал достаточно притворщиков в корпоративных кабинетах, чтобы отличить одно от другого. Этот человек мог быть мерзавцем, но прямо сейчас он не играл роль.

– Зачем брата проклял? – голос Виктора звучал спокойно, но я знал его достаточно хорошо, чтобы расслышать за этим спокойствием натянутую до предела струну.

Северский горько усмехнулся. Усмешка вышла кривой и жалкой на этом осунувшемся лице.

– Пора тебе узнать правду, – сказал он. – Не хочу её в могилу уносить…

– Правду? – Виктор качнул головой. – Последний раз, когда я слышал от тебя “правду”, она стоила Пашке долгих лет жизни в шкуре зверя.

– На смертном одре врать смысла нет, Витька. Скоро отвечать перед землёй, а она лжи не терпит, ты это знаешь. Наша кровь от земли, в землю и уйдём. Выслушай.

Виктор несколько секунд стоял, покачиваясь с пятки на носок. Борьба внутри него была очевидна: одна часть хотела развернуться и уйти, вторая, та, что тринадцать лет искала ответы, требовала остаться.

Потом он вытащил из угла стул, поставил его рядом с кроватью и сел. Стул скрипнул под его весом, и Виктор положил руки на колени.

– Говори, – бросил он.

Сергей Викентьевич собрался с силами. Каждое слово давалось ему тяжело, и между фразами он делал паузы, хватая воздух ртом.

– В нашем роду есть проклятье. Родовое. Старое, въевшееся в самую кровь. Оно мучило меня с юных лет. Злоба, о которой я говорил, она не моя. То есть… отчасти моя, конечно. Я и сам не ангел, Витька, не буду тебе врать. Но проклятье усиливало всё дурное во мне стократно. Превращало в яд. Я с годами всё больше терял контроль над собой.

– И оно обращало тебя в монстра, – догадался Виктор.

– Да. Но моя кровь чистая, неразбавленная. Я мог с проклятьем хоть как-то бороться… Пока зверь не начал пожирать меня изнутри. Даже когда он ушёл, я всё равно чувствовал эту ярость…

– Поэтому ты решил перекинуть проклятье на Пашку, – продолжил за него Виктор. – А он бастард. Не смог сопротивляться. Обратился один раз и навсегда.

Северский закрыл глаза.

– Да, – признал он. – Обставил всё так, чтобы выглядело как случайное обращение. Мол, дикая магия, нестабильная кровь, бывает с бастардами. Никто не заподозрил. А когда Пашка обернулся у меня во дворе, я… Пришлось вас выгонять. Всех. Потому что если бы кто-то из лекарей начал копать, они бы докопались до истины.

– Это не объяснение, – отрезал Виктор. – Ты спихнул свои проблемы на четырнадцатилетнего мальчишку.

Северский не стал спорить. Я отметил это. Человек, который оправдывается, всегда пытается возразить. Северский принял обвинение молча. Это говорило либо об искреннем раскаянии, либо о том, что у него просто не осталось сил на споры. В любом случае для моих целей разница невелика.

– Знаю. Думал, что потом почувствую облегчение. Свободу. Что злость наконец отступит. Но она не ушла. К ней добавилось только сожаление. И оно росло. Каждый год всё сильнее, пока не стало тяжелее самого проклятья, – сказал Северский, затем снова закашлялся.

Я стоял у стены и внимательно слушал. В голове выстраивались связи, которые раньше не складывались в единую картину.

Вспомнил разговор с Оленским. Артефактор сказал, что Северский заказал штырь-дестабилизатор якобы для снятия родового проклятья. Я тогда решил, что это полная ложь, прикрытие для диверсии. Но если Северский говорит правду о проклятье, то Оленскому он соврал лишь наполовину. Проклятье настоящее, штырь действительно мог быть частью плана по избавлению от него. Только конечная цель оказалась совсем другой.

Северский продолжил. Каждое слово он буквально выталкивал из себя.

– Я не жду прощения, Витька. Ни от тебя, ни от Павла. Но хочу, чтобы ты знал правду. То, что случилось с Пашкой, моя вина. Целиком и полностью. И я сам себя виню за это каждый день.

В спальне стало тихо. За окном прошумел ветер. Виктор сидел на стуле, уперев локти в колени, и смотрел на отца.

Молчание затягивалось, и я понимал, что Виктору сейчас нечего сказать. Слишком много информации за слишком короткое время. Десять лет ненависти к человеку, который, оказывается, мучился проклятьем и свалил его на младшего сына. Это не та правда, которую можно переварить за пару минут. Виктор тренировался тринадцать лет ненавидеть Северского. Выстроил внутри себя крепость из злости и обиды, обнёс её рвом, поставил стражу. И вот сейчас фундамент этой крепости дал трещину, потому что выяснилось, что враг за стеной тоже был заключённым, только в другой камере.

Не значит, что нужно его жалеть. Проклятье или нет, Северский сделал осознанный выбор, когда перекинул беду на сына. Но понимание мотивов меняет картину. А изменённая картина требует пересмотра стратегии.

Северский повернул голову и впервые обратил внимание на меня.

– А вы, стало быть, Дубровский, – произнёс он. – Тот самый молодой барон, про которого вся губерния говорит.

– Он самый, – подтвердил я и сделал шаг от стены. Время наблюдать закончилось. – Всеволод Сергеевич Дубровский, к вашим услугам, Сергей Викентьевич.

– Наслышан, – Северский слабо кивнул. – Умирать я не хочу, господин Дубровский. И слышал я, что земля ваша болезни всякие лечит. Источник у вас целебный. Санаторий. Люди говорят, чуть ли не мертвецов поднимаете.

– Люди любят преувеличивать, – сдержанно ответил я. – Но да, санаторий у меня есть. Источник действительно обладает уникальными свойствами. Многим уже помогли.

Северский уставился на меня с выражением, в котором намертво сплелись надежда и опасение. Вот она, точка давления.

– Так вылечите меня, – произнёс он.

– Вот так просто? – усмехнулся я. – Сергей Викентьевич, вы всерьёз полагаете, что после всего, что вы натворили, я стану вам помогать?

Я полез во внутренний карман куртки и достал завёрнутый в тряпицу предмет. Развернул ткань и показал Северскому.

Штырь-дестабилизатор. Тот самый металлический стержень с гравированными символами, от которого до сих пор тянуло остаточной магией.

Северский посмотрел на штырь.

– Узнаёте? – спросил я.

Он промолчал. Но я видел, как его пальцы на одеяле вздрогнули.

– Этот штырь заказали вы, Сергей Викентьевич, – продолжил я. – У Петра Андреевича Оленского. Сказали ему, что хотите снять родовое проклятье. А вместо этого