Проект "Будущее". Часть 1 - Андрей Анатольевич Федин

— Медвежонок, что случилось?

Ромка потряс головой.

— Ничего, — ответил он.

— Случилось. Я же вижу.

Ромка вновь потёрся щекой о мою одежду.

Произнёс:

— Нет.

Хватку он не ослабил, точно боялся: я сейчас его оттолкну.

— Медвежонок, тебя кто-то обидел?

— Нет.

Ромка шмыгнул носом. По моей спине вдоль позвоночника пробежал холодок. Я вдруг отчётливо вспомнил: я видел на Ромкином лице слёзы только в день похорон деда Жени.

— Рома, что произошло? — спросил я.

— Ничего.

Ромка мотнул головой, выпустил меня из объятий и ушёл в свою комнату. Не просто ушёл — прикрыл за собой дверь. Я шагнул, было следом за братом, но вовремя опомнился. Поспешил на кухню — к деду.

Примостившийся у окна радиоприёмник голосом Льва Лещенко пел: «…Чтоб дружбу товарищ пронёс по волнам, мы хлеба горбушку и ту пополам…» Евгений Викторович топтался около плиты, орудовал лопаткой: перекладывал из сковороды на тарелку котлеты. Дымок подгоревшего масла кружил над его головой и будто бы неохотно уплывал к открытой нараспашку форточке. На спине деда Жени, чуть выше его поясницы, покачивались завязки от фартука. На левом виске деда блестели капли пота. Я остановился на пороге кухни, выждал, пока Евгений Викторович завершит манипуляции с котлетами.

— Дед, что случилось у Ромки? — спросил я.

Дед Женя бросил на меня взгляд. Посмотрел он и мимо меня — туда, где замерла у меня за спиной Надя. Пожал плечами.

— Сегодня Ромочка не в настроении, — сказал дед Женя.

— Не в настроении? Он плачет.

Евгений Викторович взмахнул лопаткой.

Он снова взглянул мимо меня и сообщил:

— Бывает. С ним такое случается. Ни с того, ни с сего. Как сегодня. Прочёл, может, чего. Он читал перед вашим приходом. А до этого с ним всё было прекрасно. Мы пообедали…

Дед Женя снова дёрнул плечами.

— Да всё нормально, Санёк. Угомонись. И Ромка сейчас успокоится. Скоро на музыку пойдёт. Сегодня же понедельник. А потом у нас будет ужин. Всё, как всегда. Точно по расписанию.

Евгений Викторович указал на меня лопаткой и спросил:

— Сейчас поужинаете? Или вместе с нами?

— Сейчас, — ответил я. — Обедали бутербродами. С вами мы чай попьём.

Дед Женя кивнул.

— Переодевайтесь, мойте руки, — сказал он. — Всё горячее. Накормлю вас свеженьким.

* * *

В прихожей я попрощался до вечера с Ромкой, который с гитарой в руках пошёл на занятия во Дворец пионеров. Убедился, что на глазах моего младшего брата уже не блестели слёзы. Пожелал Ромке удачи. Обнял его напоследок, запер за ним дверь. Лишь после этого прошёл на кухню, где за столом меня уже дожидались дед Женя и Надя.

Радиоприёмник мощным голосом Иосифа Кобзона пел: «…Оба сына, оба-двое, два крыла…» Над установленной в центре стола сковородой с жареной картошкой ещё поднимался пар. Блестели от жира сложенные в тарелке горой румяные котлеты. Двумя стопками лежал на блюде нарезанный толстыми ломтями пшеничный хлеб.

Евгений Викторович выждал, пока я усядусь за стол и сказал:

— Рассказывай, Санёк. Как прошёл первый рабочий день?

— Нормально прошёл…

* * *

После ужина дед Женя поинтересовался моими планами на вечер.

Я сообщил ему, что намерен потрудиться: возобновлю работу над описанием процессов создания литий-ионных аккумуляторов — пока эта информация не выветрилась из моей памяти.

Дед одобрительно кивнул и сказал:

— Это дело хорошее, Санёк. Занимайся. Только не здесь, не на кухне. Мы тут с твоей женой немного похозяйничаем. Покажу ей свои запасы и заначки. Кто его знает, когда я вернусь. Передам, так сказать, кухонное хозяйство в надёжные руки.

Евгений Викторович подмигнул Наде — та вежливо улыбнулась.

Дед Женя снова взглянул на меня и указал рукой на стену.

— Ступай, Санёк, в Ромкину комнату. Рома раньше чем через час не вернётся. Спокойно там поработаешь до его прихода. У него за столом. А там и чаёвничать все вместе будем. Да и спать сегодня ложитесь пораньше. Завтра вам снова на работу.

«Поле, русское поле… — подал голос радиоприёмник. — Светит луна или падает снег…»

Я кивнул, разрешил:

— Занимайтесь.

Прогулялся в большую комнату, взял из своих запасов толстую чистую тетрадь. Иванов сегодня упомянул, что мои записи на тему аккумуляторов «изучают специалисты» — я ещё днём подумал, что специалистов наверняка заинтересуют и сведения о литий-серных батареях. Я слышал от коллег в две тысячи двадцать пятом году, что главный недостаток таких аккумуляторов (короткое время жизни) уже преодолели: новые образцы показывали результаты в тысячу и более циклов подзарядки. При низкой стоимости литий-серных аккумуляторов, такая долговечность делала их особенно перспективными.

Я вошёл в Ромкину комнату, прикрыл за собой дверь — голоса деда Жени и Нади (и пение радиоприёмника) стали тише. Я прошёл по тёмной комнате, почти на ощупь отыскал выключатель настольной лампы. Щёлкнул кнопкой и тут же зажмурился: лампу будто бы нарочно направили мне прямо в глаза. Я повернул её к столешнице. Взглянул на книгу, что лежала у края стола. Ромка всё ещё читал «Два капитана» — он будто бы не спешил расставаться с этой историей. На столешнице, под самым окном я заметил новый Ромкин рисунок: мой младший брат оставил его на столе, чтобы просохли чернила.

За стеной прозвучал Надин смех. Я улыбнулся, уложил на столешницу тетрадь, сдвинул новую Ромкину иллюстрацию ближе к свету. Невольно хмыкнул — разочарованно. Потому что на этой иллюстрации не увидел лицо Кати Татариновой. Ромка нарисовал лишь главного персонажа книги. Крупным планом. Портрет. Я посмотрел на лицо Сани Григорьева и снова подумал о том, что Ромка нарисовал его похожим на меня. В романе Каверина я в своё время не нашёл описание внешности главного героя. Автор упомянул лишь о том, что Саня был невысокого роста. Этим Григорьев на меня точно не походил.

Я хмыкнул. Потому что в этот раз лицо книжного Сани Григорьева в точности походило на моё. Даже причёска была, как у меня сейчас: лохматые волосы, которые прикрывали уши и лезли в глаза — я ежедневно обещал себе, что прогуляюсь в парикмахерскую. Саня с портрета смотрел мне в глаза пристально и будто бы с вызовом. Мне показалось, что я сейчас смотрел не на рисунок, а в зеркало. Я сдвинул иллюстрацию под самую лампу — чернила на Саниных глазах блеснули, словно насмешливо. Парень на портрете будто бы насмехался над моей глупостью.