Печатница. Новый тираж - Алена Шашкова

— Барышня, — я не сразу поняла, что это Марфа. — Что ж вы это самое…

Она поохала, потом чуть приподняла меня и вложила в руку стакан с водой. Я сделала глоток, и почувствовала, насколько сегодня раздирает горло. Только бы не ангина. Антибиотики — это изобретение двадцатого века.

— Который час? — прохрипела я.

— Так утро уже, Варвара Федоровна, — сказала Марфа.

— Утро? Градский скоро придет, нужно вставать.

Я сделала еще одну попытку. Даже опустила ноги на пол. Но голова так закружилась, что я едва не рухнула на пол.

— Нет уж, барышня, — снова заохала Марфа. — Вы уж лежите. Сейчас я к вам Дуню позову.

Дуня пришла с кувшином горячей воды и чистым полотенцем. Она не произнесла ни слова упрека, но так выразительно молчала, что мне было стыдно.

Пока кормилица помогала мне переодеться и обмыться, Марфа перестелила постель. Дуня бережно окутала мои ноги еще одним пледом и принесла чая с малиной.

— Сергей Дмитриевич приехали, — сообщила она. — Карты привезли. Я сказала, что вы нездоровы.

Я закрыла глаза. Вспомнилось, как я цеплялась за перчатку Вранова, не давая ему уйти. Всего лишь сон, а перед Сергеем Дмитриевичем почему-то тоже стало неудобно.

— Принеси бумагу на подпись сюда, — сказала я Дуне. — И чернила.

— Вы бы хоть сегодня не работали! — пробухтела кормилица. — И так вон после вчерашнего слегли.

Мне хотелось сказать, что не после вчерашнего, а просто по характеру болезни, но спорить сил не было, да и горло болело.

В получении карт я расписалась, отдала все Дуне, а пока она ходила — провалилась в сон. С этого момента весь день стал похож на рисунок пунктиром. Я просыпалась, пила чай, Дуня мне рассказывала, как дела в типографии. Я кивала, что-то передавала и снова засыпала — организм старательно пытался экономить силы.

Митяй принес вырезанную картинку для Еремеева. Матвей начал набор. Митяй начал работу с картой. Степан напечатал пробные оттиски. Откорректировали. Опробовали снова.

После обеда Дуня принесла оттиски. С чистыми краями, четким знаком Еремеева, с текстом, расположенным именно так, как я объяснила Матвею. Я поднесла лист поближе, рассмотрела мелкие детали, потом перевела взгляд на текст. К середине страницы буквы начали расплываться.

— Оставь, пожалуйста, — попросила я Дуню, прикрывая глаза. — Я посмотрю. Попозже.

Она положила остальные листы на столик. Я попробовала еще раз взглянуть на оттиск, но смотреть было почти больно. Потом.

— Скажи Матвею со Степаном, чтобы домой шли. Все в понедельник.

В следующий раз я проснулась, когда Дуня легонько коснулась моего плеча.

— Сергей Дмитриевич приехал, — сказала она. — За документами.

За окном уже начало смеркаться. Кормилица зажгла свечу на столике и помогла присесть. В голове немного прояснилось, хотя горло все еще саднило, а теперь еще и насморк начал присоединяться.

— Да, конечно, давай подпишу, — сказала я.

В этот раз подпись вышла ровнее, перо даже почти не дрожало, рискуя оставить кляксу. Бумагу Дуня унесла, пообещав вернуться с бульоном, да только я так и не дождалась ее — снова уснула, в этот раз, к счастью, без кошмаров.

Поэтому с утра я чувствовала себя немного лучше, если не считать того, что носовой платок стал моим неизменным спутником. Естественно, на службу в таком состоянии я не поехала. Я даже мысленно услышала упрек отца Павла, что можно было бы и домой позвать, заодно к отцу. Я исправлюсь, обязательно, только не сегодня.

Отказавшись завтракать в постели, я спустилась. Правда пришлось сделать пару остановок по дороге на лестнице. В гостиной на столике я заметила картонную коробку. Осмотрев ее со всех сторон, я так и не поняла, к добру это или к худу. Никаких признаков не нашла.

— Дуня, а что это? — крикнула я.

Кормилица появилась в дверях, нахмурилась при взгляде на коробку.

— Сергей Дмитриевич сегодня с утра заезжал, просил вам передать. А что уж там, мне неведомо.

Интересно. Дуне тоже было интересно, поэтому она не сдвинулась с места, пока я открывала. А там оказалась еще одна коробка… С названием кондитерской. Не той, в которой в тот раз покупал конфеты Вранов.

Стало неловко. Поблагодарить, конечно, нужно. Я сняла крышку, поправила уголок бумаги, которой были прикрыты конфеты. Закрыла. Только что поручик подумает, когда я поблагодарю?

18.1

Коробку я попросила Дуню отнести в прохладное сухое место. Пока что я не готова ни думать об этом, ни решать, как отреагировать. Конфеты — это один из немногих подарков, которые можно преподнести даме и не огрести за навязывание отношений. И все же… И все же.

Рядом с коробкой я обнаружила две сложенных записки. От Григория Ивановича и губернаторши. Анна писала про благотворительную ярмарку, к которой можно присоединиться со своими открытками или лубками.

Я закусила губу и нахмурилась. Идея отличная и для рекламы, и для статуса. Это снова расходы. Надо будет посчитать и определиться с бумагой и количество, но отказываться нельзя.

— Дуня, — окликнула я кормилицу, когда та вернулась. — Письмо когда принесли?

— Так вчера, Варвара Федоровна, только я вас уж будить не стала, — кормилица неуверенно посмотрела на меня, потом на письмо. — Неужто срочное?

— Нет, — покачала я головой. — Сейчас ответ напишу. Как там Петька?

— Ой, да что с этим сорванцом будет? На нем как на собаке все, — отмахнулась Дуня.

— Просто организм у него молодой еще, справляется со всем легко, — улыбнулась я. — Тогда скажи ему, что надо будет отнести письмо в губернаторский дом. Пусть одевается.

Я же потеплее укуталась в шаль, дошла до кабинета и написала ответ. Поблагодарила за приглашение, согласилась участвовать и сообщила, что приготовлю лубки и, может, какие-то открытки. Я даже порадовалась, что с Анной Викторовной не нужно расшаркиваться, потому что сил на светские словесные ухищрения у меня пока нет.

Петька выглядел уже значительно лучше. Судя по изображению в зеркале, даже лучше меня. Я отдала ему записку, а как только за ним закрылась калитка, Дуня объявила, что довольно с меня дел.

В общем, даже если я хотела с ней поспорить, закружившаяся голова подсказала мне, что кормилица права. Но я все же просмотрела записку от Снегирева. Он предупреждал, что во вторник приедет проверить состояние Фридриха. Корсаков тоже намеревался приехать: хотел сам