Печатница. Новый тираж - Алена Шашкова

Варина память почти ничего не подкинула про прошлое Карла.

— То есть вам ничего не досталось? — я постаралась спросить с язвительной интонацией, чтобы не было понятно, что я ничего не помню.

— Деревня на два с половиной двора? — ехидно переспросил он. — И это моя была деревня, распорядился, как посчитал нужным. Ты пока распоряжаешься чужим.

Я резко вдохнула. Он говорил о типографии. Конечно, только о типографии.

Но это тело было для меня чужим. Даже человек наверху, которого я уже привыкла называть отцом, принадлежал не Марине. Здесь все было не мое.

— Я сохраняю дело для отца, — я постаралась ответить тверже, но чашку в руки взяла, чтобы согреть заледеневшие пальцы.

— И для себя, Варенька, — высокомерно произнес Карл. — Для себя ты сохраняешь.

— Мне нужно, чтобы у нас были средства жить, — возразила я.

Дядюшка покачал головой:

— И чтобы тебя слушались. Чтобы купцы с тобой дела вели, генерал присылал поручика. Или приезжал сам. Чтобы все спрашивали тебя, а не Фридриха. Приятно ведь?

Я сжала подлокотник. Он произнес это так уверенно, что я едва не начала оправдываться. Сделала вдох и закашлялась.

— Дай бог, брат поправится. Вернется к делам, скажет: ступай, Варенька, я сам. Ты ведь послушаешься?

Я ответила не сразу. Утопила паузу у глотке чая. Но Карл это заметил.

— Я буду рада, если он сможет вернуться, — наконец, произнесла я.

— Я спросил, уступишь ли ты ему место, — продолжил давить он.

Я посмотрела на дядюшку. Представила, как снова придется просить, объяснять, зачем менять то, что годами делалось одинаково, ждать разрешения. Представила, каково это, жить как настоящая девица-дворянка.

— Я не желаю бросать работу. Это не значит…

— Отчего ты так уверена в собственной добродетели? Тебе нравится распоряжаться. Нравится владеть и получать выгоду. Или и это ты терпишь исключительно ради больного отца?

Я почувствовала, как горят щеки. Он медленно сложил перчатки.

— И еще смотришь на меня так, будто я один здесь жду выгоды от несчастья брата.

— Уходите, — я вскочила с места, едва не расплескав чай.

Карл поднялся, наклонился ближе.

— Ты ничем не лучше меня, — понизив голос, произнес Карл.

Он усмехнулся, надел перчатки и вышел.

Глава 18

Я толкнула дверь в кабинет. За столом сидел Фридрих и внимательно вчитывался в содержание записки Еремеева. Это была точно она, я ее узнала. Потом он ее отложил и взял другую — от Вранова. Ту самую, в которой он утверждал рисунок первой карты.

Фридрих казался абсолютно здоровым, он прекрасно владел обеими руками, уверенно сидел и даже улыбался, глядя на записку.

— А, Варенька, — он поднял голову и посмотрел на меня поверх очков, — доброе утро.

— Вам… Тебе лучше? — удивленно спросила я.

— Как видишь, — кивнул он.

Мне хотелось броситься его обнимать, хотелось позвать Дуню и рассказать всем-всем, что отец выздоровел, что теперь не нужно никакого попечения, никакого Карла.

— А у меня столько новостей! — воскликнула я, подходя к столу. — Смотри, вот тут его превосходительство…

Я коснулась пальцем записки, которую Фридрих тут же убрал в папку.

— Не переживай, Варенька, — улыбаясь, произнес он. — Я непременно сам во всем разберусь. А ты можешь теперь отдыхать. Иди вон книгу почитай. Или… ты же так и не довышивала ту картину с маковым полем?

Я посмотрела на папку. Он ведь даже не дослушал. Я еще не рассказала ни про Еремеева, ни про карту. Может, он просто не понял?

— Но я…

Фридрих уже взял следующий лист.

Моя зависшая в воздухе рука сжалась в кулак и медленно опустилась. Я хлопала ресницами и никак не могла сморгнуть в миг проступившие слезы. Обернулась, чтобы скрыть их от Фридриха.

Передо мной стоял стол с заседателями. Они в ожидании смотрели на меня. С пера письмоводителя на бумагу упала черная капля, он недовольно хмыкнул и полез за другим листом.

Откуда-то сбоку вперед вышел Карл. Он снял свое пенсне и убрал его в карманчик.

— Ну что же ты не радуешься? — спросил он. — Ты же сказала, что будешь рада выздоровлению отца.

— Я рада, — ответила я.

Это было правдой. Я чувствовала, что рада. Только… что мне теперь было делать? Бросить все, чем занималась и думать о платьях, вышивке и нотах? Но как?

— Просто я хочу работать, — выдохнула я.

— Ты хочешь распоряжаться. Чужим, — произнес Карл, а потом, оказавшись совсем рядом, добавил шепотом: — Ты такая же, как я.

— Нет! Я просто хочу работать в типографии!

Я обхватила голову обеими руками и зажмурилась.

— Ты опять про свою работу! — раздался знакомы и в то же время почти забытый голос. — Мне остается только согласиться со всем.

— Ты? — я отшатнулась.

Мужчина запустил пятерню в волосы и откинул темную отросшую челку назад.

— У всех бабы как бабы, — продолжил он, видя, что я молчу. — Дома и еда нормальная, и рубашки выглаженные. А ты?

Я дернула манжету и закусила щеку. Дышать становилось определенно нечем.

— А что я? От меня зависит…

— Вот! Все от тебя зависят! — он развел руками, а потом стряхнул несуществующую пылинку с рукава пиджака. — Уже все вокруг говорят: тебя не смущает, что у твоей бабы одни мужики на работе? Хоть бы раз согласилась со мной, как нормальная…

Он развернулся, я кинулась вперед, хватая его за руку. Только вместо теплой кожи, под пальцами оказалась прохлада перчатки.

Я вскинула голову и встретилась взглядом с Врановым.

— Николай Алексеевич?

— Варвара Федоровна, — он коротко кивнул и высвободил руку.

Дышать стало совсем невозможно.

Я проснулась от приступа кашля, с которым едва смогла справиться. Воздух с трудом проходил в легкие, кровать снова была мокрой, а во рту было сухо-сухо. Резко села, вцепившись пальцами в одеяло, и тут же упала на кровать.

Вдох-выдох.

Понимание где я и того, что это все был всего лишь лихорадочный бред, пришло не сразу. Медленно, секунда за секундой