"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

слышал, продолжая буравить Людовика взглядом. Старый король выдержал этот натиск. Впервые за вечер с его лица слетела маска утомленного полубога, обнажив черты смертельно уставшего человека, столкнувшегося с непредвиденной катастрофой. И в тот самый миг, когда Пётр был готов взорваться, Людовик заговорил.

— Мой брат Пётр, — его голос был тихим, но его услышал каждый, — полагает, что видит перед собой предателя.

Он сделал паузу, и английский посол чуть подался вперед, предвкушая развязку.

— Он имеет на это право, — продолжил Людовик. — Сегодня в этом зале был нанесен удар и по вашей короне, и по моей чести. Меня, короля Франции, пытаются втянуть в грязную игру, разыгранную за моей спиной. Пытаются заставить поднять оружие на гостя, которому я дал слово.

Он выпрямился, и в его сгорбленной фигуре на мгновение проступила тень того самого Короля-Солнца, что когда-то заставил трепетать всю Европу.

— Франция не воюет за призраков прошлого, — отчеканил он. — Мои солдаты не пойдут в поход под знаменами, сотканными из лжи и интриг. Это безумие не будет омыто кровью моих подданных.

По залу пронесся облегченный выдох, будто сотня человек одновременно вспомнила, как дышать. Рука Петра соскользнула с эфеса. Отпустило. Пронесло. Хотя бы на сейчас. Он все еще смотрел на Людовика с недоверием, однако слепая ярость в его глазах уступила место задумчивости.

Людовик не предал. Он умыл руки. Классический ход опытного политика: отказался участвовать в травле, но и не предложил помощи. Он занял позицию нейтрального наблюдателя, который с безопасного расстояния посмотрит, как мы будем выкручиваться. Умно. И, с его точки зрения верное.

Тем самым бал был окончен. Гости расходились быстро, почти бегом, стараясь не смотреть в нашу сторону. Мы стали токсичны. Еще час назад все искали нашей дружбы, теперь — шарахались, как от зачумленных.

В опустевшем зале остались только мы, французы и кардинал Орсини, осунувшийся и постаревший на десять лет.

— Я… я ничего не знал, — пролепетал он, глядя на Петра. — Клянусь распятием, я ехал сюда с миром! Это… это заговор против меня. Против самого Папы!

Старика просто использовали втемную. Он был голубем мира, не зная, что в клюве у него — объявление войны.

— Разбирайтесь со своим Папой сами, кардинал, — отрезал Пётр безжизненным голосом. — У меня теперь другие заботы.

Он повернулся и, не говоря больше ни слова, направился к выходу. Мы двинулись за ним. У дверей он остановился и, не оборачиваясь, бросил Людовику:

— Спасибо, брат. За честность.

И вышел. Союз устоял, но это была уже не та дружба, что час назад, а расчетливый нейтралитет. Мы остались одни против всего мира, который только что объявил нам войну.

За одну ночь наша резиденция в Версале превратилась в командный бункер. От позолоченной мишуры и придворного лоска не осталось и следа; их вытеснили скрип перьев и шелест карт. Сон превратился в абстракцию; мы работали на кофе и нервах. Центром этого лихорадочного муравейника стал мой отсек, куда Ушаков и Остерман, похожие на двух бесплотных теней, приносили донесения со всей Европы. Каждая депеша — как очередной удар молота по несущей конструкции моего мира.

Первый удар был почти незаметен: сообщение от Анны из Парижа о том, что торговый дом в Гамбурге в одностороннем порядке разорвал контракт на поставку игнатовской стали, сославшись на «непреодолимые обстоятельства». Мелочь, булавочный укол. Однако за ним последовал второй — из Любека. Потом — из Данцига. Это была уже скоординированная атака.

— Англия, — Остерман вошел без стука, его лицо было серым от бессонницы. Он положил передо мной листок с донесением из Лондона. — Официально. Королева Анна объявила о поддержке Святого Престола. Флот блокирует Балтику. Торговым домам приказано разорвать все сношения с Московией.

Молча взяв красное перо, я провел жирную черту поперек Финского залива. Один росчерк — и минус десятки станков для Игнатовского, минус тонны английского сукна для армии, минус годы налаживания торговых связей. Удар пришелся по моим планам.

— Вена, — продолжил Остерман безжизненным голосом. — Император выступил с обращением к Рейхстагу. Он — «меч Господень», «защитник веры». Армию возглавит Евгений Савойский.

На Вене я поставил жирный, жирный крест. Савойский. Лучший стратег Европы. Системный аналитик, мыслящий так же, как и я. Тот, кто понял суть моих методов, теперь шел на нас со всей мощью Империи. Во рту появился неприятный металлический привкус.

— Что немцы? Фридрих? — спросил я, уже зная ответ.

— Письмо от него, — Остерман протянул мне сложенный листок. — Клянется в вечной дружбе. Пишет, что сердце его с нами, однако он не может пойти против воли всей Империи и благословения Папы. Выставляет два корпуса. Остальные князья — за ним.

Я молча зачеркнул крестами всю Центральную Европу: Берлин, Дрезден, Мюнхен. Все наши вчерашние «партнеры», которых мы с таким трудом вербовали, осыпались, как штукатурка со старой стены. Мои экономические выкладки, сложная паутина контрактов и взаимных выгод — все было сметено одним иррациональным, древним, как мир, порывом.

Я, прагматик из XXI века, учел, казалось, все: экономику, логистику, психологию монархов, прочность стали. Но упустил главную переменную этого мира — веру. Я относился к ней как к инструменту, идеологической надстройке для манипуляций. Для них же она была реальностью. Силой, способной отменить любые договоры и заставить королей действовать вопреки здравому смыслу. И на этом я проиграл. Глобально. Стратегически.

— Польша? — спросил я уже без всякой надежды.

— Шляхта собирает ополчение, — криво усмехнулся Остерман. — Для них это подарок небес. Можно и «схизматиков» пограбить, и перед Римом выслужиться. Король Август заперся в замке и пишет нам слезные письма.

Последний крест лег на Варшаву. Вся моя буферная зона, «санитарная» полоса из нейтральных государств, которую я так долго и тщательно готовил, помогая Государю, превратилась в передовой рубеж атаки.

Когда в отсек вошел Пётр, я приготовился к взрыву ярости, но он был пугающе спокоен. Весь гнев выгорел. Он подошел к столу и долго смотрел на испещренную крестами карту.

— Значит, все, — глухо произнес он, проводя пальцем по линии границы. — Все.

— Все, Государь, — подтвердил я.

Сев на походный сундук, он взял из моих рук кружку с остывшим кофе, сделанный на русской кофеварке «Аннушка».

— Как… — спросил он, глядя в стену. — Как они его заставили? Папу этого. Он же сам…

— Сталь, золото и душа, Государь, — ответил я, задумчиво. — Австрийцы придвинули войска. Англичане надавили на банкиров. По крайней мере, именно это приходит на ум. Но, видится, что не это стало решающим.

— А что же? — Пётр поднял на меня тяжелый взгляд.

— Не знаю, Может принудить тебя и всю Московию принять унию?