"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

сейчас забот куда больше. Французские янсенисты доставляют мне больше головной боли, чем все ваши старообрядцы вместе взятые. Воевать с вашим императором из-за того, как именно он осеняет себя крестным знамением? Оставьте эти сказки для протестантов. У Рима нет интересов в Московии. Пока…

Последнее слово он произнес с нажимом, оставляя многоточие. Сегодня мы партнеры, а завтра — посмотрим. Но сейчас угрозы не было. Он приехал, чтобы подтвердить это. Чтобы успокоить нас и, что еще важнее, через нас передать сигнал в Вену и Лондон: не рассчитывайте на меня, ребята, играйте в свои игры сами.

Ужин закончился далеко за полночь. Мы расстались почти приятелями. Орсини был циничным, умным и до мозга костей прагматичным политиком, с которым можно иметь дело.

Возвращаясь к себе, я физически ощущал, как с плеч спадает тяжелый груз. Наши враги просчитались: их главный козырь, идеологическая война, оказался бит. Они поставили на религиозный фанатизм, а столкнулись с политической математикой, в которой нам с Папой было выгоднее держать нейтралитет.

Уже лежа в кровати, вспоминая испещренную пометками карту, я подводил итоги. Северный фланг обеспечен. Южный — тоже. Западный — прикрыт союзом с Францией. А теперь еще и Ватикан, главный идеологический центр Европы, фактически занял дружественную нам позицию. Кольцо, которое пытались сомкнуть вокруг нас, развалилось на части.

Впервые за весь этот безумный поход пришло осознание: мы действительно победили в большой, стратегической игре. Кажется, можно было наконец-то выспаться. Угроза миновала.

Версаль гремел прощальным балом. Вскоре мы планировали откранятся в сторону юга Франции. Музыка, смех, звон бокалов — все сливалось в пьянящий, триумфальный гул. Победа висела в воздухе, дробилась в сотнях отражений Зеркальной галереи, читалась в уважительных поклонах вчерашних недругов и в откровенно заискивающих улыбках мелких немецких князей. Счастливый Пётр ходил по залу, хлопая по плечам послов, оглушая их хохотом и заставляя пить водку из кубков размером с ведро. Даже Людовик, казалось, оттаял и с улыбкой наблюдал за этим варварским весельем.

У высокого окна, глядя на темные сады, я впервые за долгое время ощутил почти забытое чувство — спокойствие. Можно выдохнуть и подумать наконец о чертежах Петергофа… черт бы его побрал.

Бесшумно выросший рядом кардинал Орсини тоже выглядел довольным. Старый лис блестяще выполнил свою миссию: и нас успокоил, и австрийцам с англичанами нос утер.

— Ваша взяла, генерал, — тихо произнес он, глядя на Петра, который в этот момент пытался научить какого-то баварского герцога танцевать вприсядку. — Ваш император обладает энергией стихии. Сопротивляться ей бессмысленно, разумнее направить ее в нужное русло.

— В этом, ваше высокопреосвященство, и заключается вся политика, — ответил я.

Он усмехнулся. Мы понимали друг друга.

И в этот миг грохот распахнутых дверей заставил скрипки фальшиво пискнуть и оборваться на полуноте. Разговоры смолкли. Все обернулись. В проеме, тяжело дыша, стоял человек — весь в дорожной грязи, с разорванным камзолом и запекшейся кровью на щеке. Диким, затравленным взглядом он искал кого-то в толпе.

— Кардинал! — выдохнул он и, заметив Орсини, рванул через зал. Гонец, как одержимый, прорвался и упал на одно колено у ног старика, протягивая запечатанный воском тубус.

— Срочная депеша из Рима, ваше высокопреосвященство! — прохрипел он. — Едва прорвался!

Спокойная, ироничная маска слетела с лица кардинала. Его пальцы слегка дрожали, ломая печать. Развернув пергамент, он пробежал глазами первые строки.

Я стоял в двух шагах. Кровь отхлынула от его лица, сделав кожу серой, пергаментной. Он вскинул на меня дикий, недоумевающий взгляд — словно увидел не меня, а самого дьявола.

— Ваше высокопреосвященство, что случилось? — тревожно спросил мгновенно оказавшийся рядом де Торси.

Орсини не ответил. Как заведенный, он снова перечитал депешу, отказываясь верить своим глазам. Затем медленно поднял голову.

— Тишины! — его тихий голос сорвался на хриплый крик, заставивший всех вздрогнуть.

Пётр, перестав дурачиться, подошел к нам с настороженным лицом.

Кардинал поднял пергамент. Рука его ходила ходуном. Он начал читать — громко, срывающимся, почти плачущим голосом, словно зачитывал собственный смертный приговор.

— Папской буллой «In Nomine Domini»… Мы, Климент XI, слуга слуг Божьих… взываем ко всем королям, князьям и всему христианскому воинству…

Он запнулся, жадно глотая воздух. В зале не шелохнулся ни один человек. Мой мозг лихорадочно работал. Что? Что могло заставить его пойти на это?

— … объявляем Крестовый поход против еретиков и схизматиков Московии, их царя Петра, поправшего все законы Божьи и человеческие, что заключил нечестивый союз с врагами Гроба Господня…

Пётр застыл, его рука медленно, непроизвольно потянулась к эфесу шпаги. Я успел просканировать зал: Людовик — непроницаем; де Торси — шокирован не меньше нашего; английский посол — силится скрыть торжествующую ухмылку.

— … и его главного приспешника, — Орсини поднял на меня полные ужаса глаза, — барона-чернокнижника Смирнова, что строит свои дьявольские машины и якшается с силами адскими, неся погибель всему христианскому миру!

Последние слова он почти прокричал и замолчал, опустив руку. Пергамент выскользнул из его пальцев и лег на блестящий паркет.

Глава 7

Зал накрыла тишина. В ушах стоял тонкий гул, что бывает после близкого взрыва. Брошенные кардиналом в эту ватную тишь слова буллы продолжали висеть в воздухе. «Барон-чернокнижник»… Надо же, какой оборот. Внутри шевельнулась даже какая-то извращенная гордость. Дослужился. Мои мысли метались, как крысы на тонущем корабле, пытаясь нащупать хоть какую-то логику в этом абсурде.

Мой взгляд метнулся к Петру. Огромный и страшный в своем оцепенении, он стоял неподвижно. Его лицо налилось темной, нездоровой кровью. В его взгляде, прикованном к Людовику XIV, застыл страшный, немой вопрос, понятный без перевода: «А ты?»

С видимым усилием царь шагнул вперед. Затем еще раз. Его огромная, как кузнечный молот, рука опустилась на эфес шпаги. Не выхватила — легла, но от этого тяжелого, неотвратимого движения многие напряглись. У трона напряглись и двое французских гвардейцев, их пальцы сами легли на рукояти палашей. Наша хрупкая, только что сколоченная конструкция союза затрещала, готовая разлететься в щепки.

«Только не это, — пронеслось в голове. — Сейчас он сорвется, и вся наша европейская авантюра закончится здесь, на этом паркете, в луже крови».

— Государь… — я направился к нему, сам не зная, что скажу, но понимая, что нужно что-то делать.

Одновременно со мной к Петру метнулся де Торси. Мы оказались между двумя монархами, двумя полюсами силы, готовыми столкнуться. Подняв руку, маркиз сделал своим гвардейцам едва заметный успокаивающий жест.

— Ваше Величество, — его обычно ровный голос дрогнул. — Умоляю, не делайте поспешных выводов.

Однако Пётр, казалось, его не