Фантастика 2026-146 - Николай Скиба

хлынул через лапу в потоковое ядро, и этот поток нёс волю Альфы. Серебряный ветер обтекал тёмную массу Зверомора, забирался под неё, отслаивая от стенок ядра. Вымывал слой за слоем, пласт за пластом.

Зверомор завыл. Дрянь цеплялась, впивалась, не хотела уходить — но ветер Режиссёра был древнее, а Старик внутри рычал и вёл свой собственный бой.

Тысячелетиями этот ветер чистил бесконечное небо Чащи от всего, что не имело права летать.

Теперь он чистил меня изнутри.

Масса тьмы сжималась. Ветер сдирал её с каналов, с узлов, с потоковых линий, и тёмная дрянь скатывалась в плотный, злобный комок, который забился в дальний угол ядра и замер.

Не исчез.

Но из озера стал каплей.

Режиссёр убрал лапу и…

Рухнул.

Лапы подогнулись, голова упала, хвост обмяк. Шерсть потускнела до серого. Глаза закрылись.

— Режиссёр! — я упал рядом, мгновенно прижимая пальцы к его шее.

Пульс был! Но дыхание — едва заметно. Живой. Просто выжег своё внутреннее хранилище до абсолютного дна.

К нам тут же подошёл тигр. Он наклонил голову к брату и обнюхал. Затем повернулся ко мне.

— Мой брат отдал тебе почти все свои силы. Ему нужно время, чтобы восстановиться.

— Зачем? Он мог дать половину. Зачем он отдал так много? — выдавил я.

— Нет. Чтобы вычистить до дна — нужно было отдать всё. И он отдал. В тебе слишком много силы чащи, Зверомор. Теперь она стабильна, потому что боится силы хранителя.

В этот самый момент Режиссёр донёс до меня слова.

Будто собрал последние крохи энергии и вложил в четыре слова.

Весь я — тебе, вожак.

Вожак. Не «Макс». Не «Зверолов». Не «человек».

Вожак. Режиссёр перестал называть меня так, едва стал Альфой.

И вот теперь это свободное существо, которое само выбирает, кому служить…

Я поджал губы и положил ладонь на серую шерсть.

— Я верну тебе сполна, брат. Обещаю.

Рысь ровно дышала и медленно моргнула мне. Истинный знак доверия.

Лана молчала. Стёпа сглотнул и отвернулся.

А я закрыл глаза и потянулся внутрь.

Маленький сгусток тьмы забился в щель и притих.

Зверомор остался. Но теперь я контролировал его.

Поднял правую руку.

Трансформация пришла мягко.

Кожа потемнела, пальцы вытянулись, когти выросли. Но плавно, подконтрольно. Каждый миллиметр трансформации ощущался, и я мог остановить её в любой точке, откатить назад без рывка.

Прошло несколько минут, и за эти минуты вся команда смотрела на меня как на чудовище.

Чёрная когтистая лапа висела вдоль тела, и я держал её так легко, как держат перчатку.

Убрал трансформацию так же мягко, без рывка. Кожа затянулась, когти исчезли.

Стёпа выдохнул.

— Сколько?

— Три минуты, — ответила Лана ровным голосом, но её глаза блестели.

Тигр посмотрел на Режиссёра.

— Мой брат сделал свой выбор. Оправдай его.

А я прикрыл глаза, почему-то вспоминая ту стену во время эволюции.

Тот серебряный свет за ней.

Что ты такое? Нет, не так.

Ты в моём ядре? Или всё-таки показалось? И при чём здесь облик горностая?

Глава 8

Люди

Обычно у моих глав нет названия. Но эту очень захотелось назвать «Люди».

Утро было серым и тихим.

Я проснулся рядом с Ланой — она спала на боку, запрокинув на меня ногу.

Меч Вальнора лежал на полу у кровати, в пределах вытянутой руки.

Тело ощущалось как после тяжёлой болезни. Мышцы ныли, суставы скрипели, и привкус яда всё ещё стоял в горле.

Но Нюх маны работал.

Фоном и, мать его, постоянно — это было очень непривычно. Как новый орган чувств, который включился и не собирался выключаться. Привыкай, теперь это будет с тобой всегда.

Я чмокнул Лану в губы и поднялся — она заворочалась.

Дом Нойса пульсировал слабой энергией. За стенами, в толще скалы — тяжёлые потоки земляной маны. Наверху — огоньки укротителей, десятки, сотни. И далеко на юге — Раскол, от которого несло чужеродной силой.

Острова Юга пахли. Весь этот мир был пропитан стихийной энергией, и раньше я этого не замечал. Тем страннее.

Оделся тихо, чтобы не разбудить пантеру, и вышел во двор.

Режиссёр лежал на мягкой подстилке, которую Лана сделала из каких-то старых одеял. Шесть всё ещё серела, дыхание было слабым, но Альфа чувствовал себя нормально. Красавчик сидел рядом с ним и зачем-то прикусывал его ухо, но стратег даже не замечал.

Я поднялся по каменным лестницам на утёс за домом. Не искал никого — просто хотел подышать, размять разбитое тело и посмотреть на море. Ноги сами несли наверх, и с каждым шагом Нюх маны подбрасывал информацию — энергетический профиль скалы, фоновый шум Раскола, потоковые каналы проходящих где-то Звероловов-укротителей.

Голоса я услышал раньше, чем увидел.

— Нет, ты неправильно держишь. Смотри — вот так, двумя пальцами, и тянешь вниз. Не дёргай, тяни плавно.

— Раннер, я знаю, как перевязать рану. Мика научил. Он был лекарем, если ты забыл.

— Мика учил тебя лечить, а я учу тебя латать. Разница есть. Лечить — это когда есть время. Латать — это когда нет ни зелий ни времени, и из тебя хлещет.

— Мой брат делал лучше!

— Успокойся. Я же помогаю.

Я вышел на площадку.

Раннер сидел на камне, свесив ноги над обрывом.

Ника сидела рядом, в полуметре, с полоской ткани в руках, которую пыталась намотать на собственное предплечье. Получалось криво — повязка сползала, и Ника сердито дула на выбившуюся прядь волос.

Шовчик лежал за её спиной, уложив морду на лапах, и сонно следил за процессом.

Инферно растянулся у ног Раннера. Зверь не спал — жёлтые глаза были полуоткрыты, и при моём появлении он поднял голову и тихо рыкнул.

— Можно помедленнее? — Ника дёрнула ткань. — У меня пальцы не оттуда растут.

— У тебя пальцы нормальные. У тебя терпение — ненормальное. Ещё раз. И не кусай губу, это не помогает.

— Чего ты смотришь на мои губы? Откуда ты знаешь, что помогает, а что нет?

— Слушай, Ника… Я столько раз себя латал, что могу повязку завязать с закрытыми глазами одной рукой. Пьяный. В темноте.

— Хвастаешься?

— Хвастаюсь я по-другому. Хочешь покажу?

Ника фыркнула. Раннер привычно усмехнулся белыми зубами, но глаза при этом не смеялись. Они следили за пальцами девушки, за тем, как она мотает ткань, и поправляли каждое движение мягким кивком или коротким «нет, выше».

Между ними было что-то. Не знаю, как это назвать… и не романтика, не любовь — что-то третье, для чего у меня не было слова. Сломанный воин, душу которого что-то