Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

дорожной пылью, стоило мне раз прикрыть ресницы. Зря, я предпочел бы – как раньше. Так для меня слишком много чести – смотреть прямо в лицо Эгидодержцу. Эк ты изменился, брат, заматерел, жесткости в лице набрался. Был ослепительно синим небом – стал грозовым. Возле рта – две складки, как два осадных рва. А в глазах убавилось величия, зато усталости приросло… что это, возраст?

– Давно не виделись, брат.

– Виделись. Недавно.

– Тогда, на Олимпе, когда ты с той стрелой…? Это не считается. Мы даже в глаза друг другу не посмотрели.

Да уж куда там было – смотреть. Громовержец учиняет разнос Аресу и Гере за покушение на любимого сына, я сижу и корчусь напоказ, в плече – рана от стрелы; остальные из Дюжины дружно бьются в экстазе – давненько такого зрелища не видали…

– Тогда да. Давно.

Шаги Зевса – грузные, наполненные мощью, – отдавались от стен зала густым эхом. Он всегда расхаживал, когда думал, и всем всегда хотелось уйти и не мешать. Вот и мне теперь, в моем же собственном зале…

– Хорошая игра. С Сизифом. С Мелиноей и этими слухами тогда… мастерски. Я даже почти поверил… пока Ата не расставила все по местам.

– Ата?

– Да, когда я решил сбросить ее с Олимпа… она и еще много чего рассказала бы, если бы успела.

– И?

– Хорошая игра, я же говорю. Я простил ее тебе… в конце концов, ты тогда был прав.

Я молчал, не делая шага навстречу или назад. Веком раньше, когда я решил выйти из тени, мы вот так же стояли друг напротив друга. И тоже смотрели – как пес на решившую его ужалить гадюку.

Правда, гадюкой тогда был я.

– Что смотришь, брат? Не ожидал, что тиран Громовержец способен признавать правоту? Прощать стремление начистить ему морду, как сатиру, подглядывавшему за чужой женой? Хочешь – я тебя еще больше удивлю?

– Не нужно.

– Почему не нужно?

– Мы говорим нынче откровенно, верно, брат? Твои признания тревожат меня куда больше, чем явные угрозы.

Потому что Крониды плохо умеют прощать. Прощать лучше всего тех, кому ты уже отомстил. А я не знаю, когда и как ты успел… И теперь мне придется думать еще и об этом.

Зевс улыбнулся без тени веселья – криво, устало. Запустил пальцы в блестящие, витые кольца бороды.

– Почему? Разве ты не знаешь, что сын мой Геракл освободил Прометея и помирил его со мной? Я знаю теперь, что это не ты угрожаешь моему трону. И не только это.

– Не только? – вопросом отразили стены.

– Не только. Ты помнишь Прометея? Его трудно заставить говорить о деле, но если уж он заговорит – еще труднее его остановить. Я знаю, кто помог мне во время заговора Аполлона и Посейдона. Я знаю, что ты никогда бы не открыл врата Тартара, чтобы свергнуть меня – ради жены или нет, неважно, – короткое молчание. – Я знаю, зачем ты взял жребий.

Наверное, это нужно отпраздновать скупыми владычьими объятиями. Мне бы пройти пять шагов, которые гулко отдадутся в пустом зале – и поприветствовать новообретенного брата. А потом можно пир устроить. Ибо – радуйся, Щедрый и Ужасный! – твоему миру больше не угрожает гнев Олимпа. Громовержец расположен к тебе как никогда, ибо знает, что ты не собирался покушаться на его престол, а собирался мирно подпирать врата Тартара спиной. Вот, прибыл самолично – доложиться о том, что возвращает тебе свою братнюю привязанность…

– У вас там что – так плохо? – спросил я. Успел поймать короткую, ленивую молнию из прищура: попытаться еще раз? нет?

Зевс махнул рукой.

– Хуже, чем плохо. У тебя тут есть, где присесть? Глупо вот так, стоя…

Еще глупее говорить вдвоем в огромном пустом зале – мрамор, медь и золотые прожилки пола и стен, чаши с драконами ковки Гефеста баюкают рыжее пламя…

Я покосился на свой трон. Молча призвал серебряную скамью, на которой обычно сидел Эак. Для себя выдернул из угла кресло – в углах чего только не было стараниями Эвклея, на всякий случай… вот и пригодилось.

Зевс уселся с готовностью, закутываясь в темно-синий, со скромной серебряной каймой гиматий. Хитон под гиматием тоже был темный, только пояс секундно сверкнул драгоценными бляхами. Долго наряд под подземный мир подбирал, брат?

– Ты слышал о Флеграх? Впрочем, кого я спрашиваю. Гермес наверняка говорил тебе… Успел ли он рассказать о нашей последней вылазке? Я, Афина и Гермес, воспользовавшись невидимостью твоего шлема, проникли на Флегрейские поля. Мы попытались застать Гигантов врасплох…

А не после этой ли вылазки у тебя такой потрепанный вид? В память, как на заказ попросилось ржание Хирона – того самого, который безмятежно пьянствует где-то в Стигийских болотах в компании Эмпусы (они еще соревнования устраивают, кто громче копытами стучит). Который недавно перепил Эвклея и который утверждает, что «в жизни все было гораздо скучнее, знал бы – давно б уже себе… ядовитую стрелу… ик! в одно место».

Но надо же хоть для виду изобразить интерес.

– И что же вы узнали?

– Что они неуязвимы там, где рождены. Даже для… – Громовержец, скривившись, потер свой колчан. – Нам пришлось отступать… хотя что я… – он нагнулся вперед и произнес раздельно: – Нам пришлось уносить ноги. Доволен?

– Тем, что Гея-Мать родила новую беду для мира? Нет.

– Гермес назвал тебе прозвище старшего… Алкионея?

– Да.

Вышло равнодушно, тускло. Вышло – никак. Зевс уставился орлиным взором – что-то братец мало волнуется по поводу того, что на Флеграх его Погибель подрастает!

– Значит, их нельзя одолеть, пока они в своей колыбели. А вне ее?

– Не знаю, – отозвался Зевс, так и не избавившийся от подозрительности. – Нам не удалось заставить хоть одного покинуть Флегры. Боюсь, они для нас вне досягаемости до урочного часа – когда они возмужают окончательно и…

Двинутся на Олимп – царей-Кронидов как яблочки осенние околачивать. Мать-Гея растит на своих полях зубастые саженцы.

– И скоро?

– Осенью, думаю, – Зевс опять заухмылялся криво. – Самое время собирать урожай…

Значит, о том же подумал.

– И зачем ты пришел ко мне, брат? Предупредить, чтобы я ненароком не присоединился к Гигантам? Или не вздумал надеть мой шлем и запереться в моем подземелье, избежав