Год без лета - Дмитрий Чайка

— Распорядись тогда по припасам, — сказал Одиссей, зная, что у его жены муха не пролетит.

— Распоряжусь, — кивнула Пенелопа. — А куда пойдешь в этот раз? В Британию, как думал?

— На юг поплыву, — сказал Одиссей, который в выбор медной монеты верил свято. — Туда, где золото и драгоценное дерево. Надоело на берегу сидеть, просто сил никаких нет. В море хочу. А на хозяйстве Телемах останется. Пусть привыкает, ему же царем быть.

— Собирай мужей, — Пенелопа снова вернулась к своему узору. — Я все приготовлю к отплытию. Иди, господин мой, куда задумал. А я грустить буду и тебя ждать. Мне так привычнее.

Одиссей стрелой выскочил из душного каменного мешка и вдохнул соленый воздух полной грудью. Еще несколько дней, и он покинет это постылое место. Это ли не настоящее счастье…

* * *

Мир, измученный постоянной полутьмой, голодом и войной, понемногу оживал. Я люблю смотреть на Энгоми с высоты акрополя. Если раньше город напоминал скучное, серое пятно, то теперь он понемногу начинает сиять привычными красками. Люди заново белят дома, а те, что побогаче, красят их в синий или охряной цвет. Ввоз красок из Египта побил все мыслимые и немыслимые рекорды. Здесь снова хотят жить. Только что закончились праздники на ипподроме. Народ беснуется и болеет за своих, как раньше.

— Государь, царица родила, — слышу я сзади голос Кассандры.

— Только не говори, что у меня опять дочь, — фыркнул я.

— Она самая, — прыснула в кулак Кассандра. — Я уже устала свою сестру утешать. Ты не ходи к ней пока, плачет она.

— Ну и зря, — сказал я, разглядывая белые барашки парусов, снова потянувшихся в мой порт. — Я люблю своих дочерей.

— Да, — сказала Кассандра помолчав. — Никто не может эту загадку разгадать. Что тебе в них? Нас всех, вместе взятых, отец ценил не дороже отары овец.

— Лаодика, — сказал я. — Пусть ее назовут Лаодика. В честь твоей сестры. Кстати, новости из Египта есть?

— Есть, — усмехнулась Кассандра. — С ними и пришла. Голуби один за другим летят. Рамсеснахт, первый жрец Амона-Ра, внезапно умер. У него скверная привычка была. Любил перед сном рядом с кроватью кубок с пивом ставить. В этот раз несвежее попалось.

— Ясно, — сказал я. — Сына Тити постов лишили?

— Лишили, государь, — кивнула Кассандра. — Их передали сыну царицы Исиды. Нашему племяннику не дали ничего, хотя Лаодику царь засыпал золотом и землями.

— Ничего страшного, — ответил я. — Наш план не меняется, он просто будет исполнен позже. После смерти Рамзеса.

— Разумно, — согласилась Кассандра. — Теперь его гибель не свалить на заговорщиков. Подождем, нам спешить некуда, там все равно еще не закончился голод. Смерть фараона сейчас будет не ко времени. Мальчишка и мать чужестранка не смогут удержать страну.

— Можешь объявить в храме об окончании поста, — сказал я ей, замечая, как солнышко уже в который раз за эту неделю выглянуло из-за низких туч. — Боги понемногу возвращают нам тепло.

— О-ох! — Кассандра даже за сердце схватилась. — Радость-то какая! Булок напеку теперь! Да с маслом! И блинов с начинкой. И пирогов… И эту, как ее… кулебяку! Кстати, государь, а в каких землях ты такие блюда пробовал? Мои люди все ноги стерли, нигде ничего подобного не едят.

Я величественно промолчал, понимая, что моя божественная сущность для этой женщины весьма и весьма сомнительна. Она слишком умна для этого. Я ведь сам последовательно искореняю среди высших магическое сознание, а вместо слепой, нерассуждающей веры привношу анализ и синтез. Вот и пожинаю первые плоды моих стараний. Никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу.

— Голубь, государь! Из Вавилона! — передо мной склонился гонец, одетый немыслимо пестро. Их должно быть видно издалека. Любой отморозок стыдливо отворачивается, когда встречает такого всадника. Поднять руку на царского гонца — немыслимое преступление, почти святотатство.

— Да сегодня просто день новостей, — усмехнулся я, прочитал сообщение и повернулся к Кассандре. — Все получилось, сестрица. Кулли теперь царь, Элам — смертельный враг Вавилонии, а мы будем посредниками между ними. Ил справился.

— Отрадно слышать, — улыбнулась Кассандра, люди которой немало поработали на том направлении. — Если Дер наш, то путь на восток открыт. Нам теперь Элам не особенно-то и нужен. Жаль только Двуречье разорено дотла. Мы нескоро увидим караваны оттуда.

— Ничего, — махнул я рукой. — Цилли-Амат разберется с этим, а лет за двадцать эти земли заселят снова. Черноголовых всегда становится ровно столько, сколько могут прокормить их поля. Таков закон жизни.

— Государь, какой-то человек у ворот акрополя стоит, — рядом со мной возник командир охраны. — Выглядит, как знатный воин, но оружия с собой нет. Даже ножа нет. Требует встречи с тобой.

— Требует? — поднял я бровь. — Ну и кто это такой? Я очень немногих людей знаю, кто может у меня что-то требовать. Одного пальца хватит, чтобы их пересчитать. Это не фараон Египта?

— Н-е-ет! — ошалело закрутил башкой стражник, не оценив моего ураганного юмора. — Если фараон, я бы понял. Мы его прогнать хотели, но он твердит, что царского рода. Орест из рода Атридов.

— Кто? — произнесли мы с Кассандрой одновременно и растерянно переглянулись. — Да ты в уме ли?

— Он так назвался, государь, — ответил командир дворцовой стражи. — Прикажете прогнать?

— Веди его сюда, — сказал я.

Много лет прошло с тех пор, как я видел мятежного принца, и вот теперь разглядываю его во все глаза. Он очень похож на отца, только тот пылал каким-то яростным огнем, а этот напоминает прогоревший костер. Орест винит меня во всех своих бедах, и у него есть для этого кое-какие основания. Он враждует со мной много лет, и этой борьбой принес своей земле неисчислимые беды. Он знает, что по всей Ойкумене его имя теперь — символ предателя, неудачника и подлеца. Орест как Эфиальт в моей реальности. Не представляю, как он живет с этим. Ведь с него шкуру сдерут в любом месте Ахайи, стоит ему только назваться. А теперь он мнется передо мной, но я молчу. Это