Речной Князь. Книга 3 - Тимофей Афаэль

class="p1">Гнус тогда вытаращился на него и засипел от страха, потому что по глазам Ярика было видно — он не шутит. Этот договорится. С кем надо, с тем и договорится, хоть с Чернобогом, хоть с самой смертью.

«Именно поэтому сделай так, чтобы тебя не прибили, — продолжал Ярик. — Не геройствуй. Доползаешь до коней, ждёшь, как Волк крикнет птицей, и только тогда кидаешь горшок, а потом валишь оттуда назад. Не к нам, а назад. Понял меня?»

«П-понял я, Ярик, хватит пугать! — отпрянул Гнус. — Ты страшнее этих степных, ух мать твою…»

«Вот, лучше меня бойся, чем их, — Ярик слегка толкнул его. — Проваливай. И помни, что умереть я тебе не дам.»

Гнус шёл через тёмный лес и вспоминал эти слова. От них становилось теплее, хотя ночь была холодная и рубаха под панцирем промокла от пота. Ярик сказал «друг». Не «Гнус», не «балабол» или «трепло» — друг. Гнус знал, что Ярик слов на ветер не бросает, и если сказал друг — значит, друг. Это стоило дороже любой кольчуги.

А ещё Гнус думал о том, что жизнь наконец-то начала налаживаться. Впервые за долгое время у него было место, где его ждали. Появились люди, которым он нужен, доля в добыче и кусок копчёной сомятины на ужин. Впервые за долгое время он не был бродягой, которого терпят из жалости. Он стал частью ватаги, и умирать сейчас, когда всё только начало складываться, — было бы до того обидно, что Гнус даже злился на эту обиду, потому что злость помогала идти, а страх мешал.

Но кто, если не он?

Волк нужнее за стеной. Остальные тоже. Каждый из них — на своём месте. Их места стоят дороже, чем место Гнуса. А Гнус — что Гнус? Балагур, трепло, шут ватажный. Если он ляжет тут, в конском навозе, ватага потеряет весельчака. Обидно, но не смертельно. А если за стеной ляжет Бес — ватага потеряет хорошего бойца, и от этого умрут ещё двое, потому что Бес прикрывал их обоих.

Так что Гнус шёл не потому, что был храбрее других, а потому, что посчитал и понял — его место здесь, в темноте. Это его цена за то, чтобы сидеть с мужиками за одним котлом и называть их братьями. И цена эта была честная.

Гнус усмехнулся в темноту и пошёл дальше.

* * *

Лес начал редеть. Ветер, которого в чаще не было, потянул в лицо, принося с собой такую вонь, что желудок сжался в кулак.

Пахло кислым дымом и конским навозом, а ещё немытыми теалми. К этой смеси вскоре добавился еще один сладковатый и тяжелый запах, от чего к горлу подкатывало. Гнус не сразу понял, что это запах, но когда понял — стиснул зубы, потому что так пахнут люди, которых долго держат в загоне, в собственной грязи.

Так пахнет полон.

Деревья расступились, и между стволами замерцали огни костров. Дым от них стелился по лощине сизым пологом. Гнус остановился за последним стволом и прижался к коре.

Лагерь лежал внизу, под склоном, и отсюда, с края леса, Гнус видел его целиком. Шатры рядами, между ними проходы, в которых ходили дозорные. Телеги полукругом все также стоят на дальнем краю. Между телегами и лагерем загон, а внутри — табун. Тёмная шевелящаяся масса, над которой висело облако пара от сотен конских тел.

Ближе к лесу, между шатрами и склоном, стоял второй загон, в котором шевелились люди.

Он не видел лиц, только сидящие, лежащие, скрюченные силуэты. Иногда кто-то поднимался, и тогда было видно деревянную колодку на шее, которая не давала выпрямиться. Слышался тихий детский плач, но тут же обрывался, потому что мать зажимала ребёнку рот, чтобы не привлекать надсмотрщиков.

Гнус смотрел и вспоминал Карасика. Исполосованную спину. Обгоревшие до волдырей плечи. Мутные глаза, которые не понимали, зачем чужие мужики возятся с ним. Карасик сидел в таком загоне. Его били плетью, кормили раз в сутки, и поили, когда вспоминали. Если бы они тогда не пришли, Карасик грёб бы до тех пор, пока не сдох на банке, и его тело выбросили бы за борт.

А тут — дети. Бабы. Старики.

Гнус стиснул зубы так, что скулы свело. Холодная ненависть поднялась в душе и от неё стало легче, потому что ненависть — это топливо, а страх — якорь, и когда одно пересиливает другое, ноги начинают двигаться сами.

Он прислушался. Где-то справа, по гребню, кто-то шел. Дозорный обходил край лощины. Гнус слышал, как позвякивает железо на поясе, хрустят ветки под сапогами. Шаги приблизились. Дозорный прошел мимо и начал удаляться.

Гнус ждал. Считал удары сердца. Дозорный ушёл за поворот склона, и шаги стихли.

Гнус медленно опустился на четвереньки, потом лёг на живот. Горшок прижал к себе одной рукой, второй загрёб грязь и пополз.

Земля была мокрая. Он стиснул зубы и полз, загребая свободной рукой, упираясь коленями. Полз он долго или недолго, потому что в темноте, на брюхе время растягивается так, что каждая сажень длилась вечность. Горшок оттягивал руку. Гнус боялся одного — что он прижмёт горшок слишком сильно и он лопнет. Тогда громовая смесь высыплется, и всё будет зря.

Справа послышались голоса. Гнус замер, вжавшись в землю. Двое степняков разговаривали у ближнего костра. Один засмеялся, другой что-то ответил, и оба замолчали. Гнус лежал в грязи и ждал. Холодная жижа забиралась под панцирь и текла по рёбрам, но он не шевелился, потому что одно движение или лишний звук — и те двое обернутся, а потом заметят тёмную фигуру на земле.

Голоса стихли. Гнус пополз дальше.

Он полз мимо загона в двадцати шагах от них. Люди даже не знали, что он здесь, и не знали, что тощий парень на потеси уже ведёт перегруженную лодью через ночную протоку, а на ней сидят и стоят мужики с самострелами. Ради этих людей в загоне полсотни ушкуйников и каторжан пойдут на две сотни степных сабель.

Гнус стиснул зубы и пополз быстрее. Табун был уже близко.

Он его почуял раньше, чем увидел.

Мощный дух конского пота и сена накатил волной. Послышалось шарканье, хрумканье. Кони жевали что-то, переступая с ноги на ногу в полусне.

Ближайшая лошадь стояла в двадцати шагах, и Гнус видел, как она поводит ушами, вслушиваясь в ночь.

Он лежал на животе и не двигался. Ближайшая лошадь подняла голову и повернулась в его сторону. Прядала ушами, раздувала ноздри. Гнус видел, как блестят её глаза в