Таверна на прокачку 7 - Олег Валентинович Ковальчук

Зато Ефим приосанился. Да с такой важностью заулыбался, будто рядом с ним сидела княгиня.

Разговор плавно перетёк на Марису и мальчишек, чем они вообще занимаются в деревне. А те так увлечённо рассказывали про свой быт, будто Лесная Глушь самое лучшее место в мире. Поболтали про гусей, вожак даже позволил Вере погладить себя по макушке, чего не позволял вообще никому и никогда. Лишь Марисе разрешал чесать себя под клювом.

— И они тебя правда слушаются? — недоверчиво спрашивала Вера.

— Правда! Смотри!

Мариса свистнула, махнула рукой — и восемь белых птиц, гоготнув, дружно двинулись в сторону Степана.

Степан заорал и полез на телегу.

— Обалдеть, — сказала Вера с искренним восхищением. — Слушай, а научи меня.

— Так тут учиться нечему, — Мариса зарделась от похвалы. — Они сами. Ты им главное сразу покажи, что ты старшая, и не бойся. Гуси смелых уважают.

— Как и все, — заметила Вера.

К концу разговора они с Марисой и вовсе отсели, и Мариса тихонько изливала Вере душу, а та поглаживала её по спине и что-то очень бережно объясняла.

А потом Егорка предложил: «а давайте ещё разок», а закончилось тем, что солнце ушло за верхушки сосен, тени легли через всю площадку, от земли потянуло вечерней прохладой.

К нам как раз присоединился Генка.

Мы бегали, дурачились, устраивали какие-то нелепые поединки на палках, где половина правил придумывалась на ходу. Степан изображал броненоса. Ефим с Генкой пытались его «завалить» но дважды заваливали не его, а меня, радостно гогоча, будто гуси. Егорка судил, причём судил вопиюще несправедливо.

Вера с Марисой на пару гоняли всех подряд.

Пыль стояла столбом. Над деревней висел хохот. Гуси орали, куры разбежались, а Глафира дважды выходила посмотреть, что тут делается, и оба раза уходила, качая головой.

Хорошая была передышка.

— Всё это, конечно, хорошо, — сказал я, подбирая палку. — А ужин кто готовить будет?

— У-у-у, — протянул Генка.

— Вот тебе и «у-у-у». Народ через час придёт.

— Мы поможем, раз Генка не хочет! — тут же вскочили Ефим со Степаном.

— Как это не хочет! — тут же взвился Генка.

К слову, за последние дни, он будто вытянулся, и рыхлость его куда-то исчезла. Он уже совсем не походил на того пухленького мальчишку, хотя времени прошло всего ничего. Зато важности в нём прибавилось изрядно.

Мариса пошла к себе, но напоследок повернулась к Вере и сказала:

— А ты нормальная. Не как эти всякие бароны.

— А какой мне еще быть? — заулыбалась Вера. — Я думаю, в первую очередь нужно быть человеком.

Мариса задумчиво кивнула чему-то своему. Затем нашла глазами Ефима, мимолётно улыбнулась ему, и погнала гусей со двора.

По дороге на кухню я прикидывал расклад.

Тушёную картошку смели подчистую, до последней ложки, я потом видел, как дед Митрофан вычищал казан хлебной коркой, и вычистил так, что мыть было почти нечего.

А запасы картошки ещё избыточны.

Значит, на ужин нужно что-то другое и тоже из картошки.

А главное, что меня порадовало, я уже изучил местных жителей и научился рассчитывать сколько готовить, чтобы не оставалось, и все были сытыми.

Вечером приходит человек сорок. Из них десяток закажет шаурму, потому что они её едят каждый день и, похоже, будут есть до конца жизни. Ещё пятеро возьмут котлетень. Десяток спросит вареники. А остальные, кому надоело, и те, кто приходит именно за новым, возьмут то, что я сегодня придумаю.

Значит, основного блюда надо порций на двадцать. Плюс пять- шесть про запас, потому что кто-нибудь обязательно попросит добавки.

Раньше я на этом обжигался: то готовил на всех и половина оставалась, то, наоборот, не рассчитывал и выгребал дно, хотя голодных было ещё полно. Теперь попадаю почти в точку.

Один момент. Я за всё время так умаялся, что даже мысли в голове было лень ворочать. И надо было придумать что-то простое в готовке, и вкусное.

Вспомнив студенческие времена, решил приготовить одно блюдо, которое почему-то называли мясо по-французски.

Названия этого, конечно, здесь не понял бы никто. Да и во Франции, надо сказать, его бы тоже не поняли, я до сих пор не знаю, при чём тут французы. Блюдо из моей студенческой жизни. Простое, наглое и безотказное.

— Ты мне поможешь? — спросил я Веру.

— Конечно! Объясняй, что делаем.

— Сейчас покажу, тут всё просто.

— Мясо по Французски. Бургеры, шаурма… Ты бы им ещё доширак приготовил.

— Тише!

— Да ладно тебе. Кто тут поймёт?

— Все поймут, что слово незнакомое, — прошипел я. — А потом Глафира три дня будет рассказывать, что повар ругался колдовским наречием.

Вера прыснула.

— Ты помогать будешь, или спорить?

Мясо я нарезал поперёк волокон, пластами в палец, и отбил. Отбивать, кстати, тут нечем: молотка для мяса в этом мире не существует, — так что я приспособил обух топорика, обмотанный чистой холстиной. Работает.

Отбитые пласты посолил, поперчил и оставил полежать.

Дальше пошёл тонко нарезанный кольцами лук. Половину сырого, половину слегка притомлённого на сковороде. Так с одного ингредиента вкус получается разный в двух слоях.

Картошку я также нарезал тонко, кружками, как и лук, и промыл от лишнего крахмала, чтоб не слиплась.

А потом взял два железных поддона и начал выкладывать слои.

Первым слоем плотно выложил мясо, край к краю, чтобы дно было укрыто целиком. Вторым лук томлёный. Третьим, картошка, внахлёст, кружок на кружок, как черепица на крыше и снова лук.

Каждый слой солил отдельно и добавлял остролиста. Если солить только сверху, нижний слой останется пресным, и никто не поймёт, в чём беда, но так вкусно уже не будет.

Сверху — белый соус на основе глафириной сметаны. С душницей и щепоткой редкоцвета, чтобы не будоражить людей, а подготовить их к отдыху, чтобы натруженные мышцы расслабились, а сон был крепкий и восстанавливающий.

Сыр в этих краях делают хороший — плотный и острый. Борис привёз три головы. Сыра насыпал побольше, большим бугром.

— Теперь в печь, — улыбнулся я.

— Мне бабушка такое готовила, — грустно улыбнулась Вера. — Аж ностальгией повеяло.

Я лишь улыбнулся в ответ. Мы, не сговариваясь поняли друг друга.

Через сорок минут кухня перестала быть кухней. Она стала магнитом, который притягивает всех чарующим запахом.

Сыр расплавился, вздулся, зарумянился и взялся корочкой, а по краям, где он натёк на горячий металл, поджарился до