Герой Кандагара - Михаил Троян

Такая вот справедливость.

У нас кайбашист был, целыми днями кушал водку. А потом резко перестал, придавило здоровье. Его спрашивают, как это не пить? А он отвечает:

− Вчера дома сижу… Вдруг печень заболела. И стучит изнутри:

− Бося! Ты там живой? Что происходит?

Кайбашист прокашлялся и продолжил:

− Пошёл к врачу. Говорю, не могу уже пить, а печень требует, но болит. Он меня осмотрел и говорит:

− Нужно удалять правое лёгкое!

− Оно-то тут при чём? – спрашиваю с удивлением.

− А… чтобы место для расширяющейся печени освободить! И можно пить дальше!

− Ты пошутил? – спрашивает один из мужиков.

− Пошутил… Но печень у меня увеличилась!

Вот так вот и живём…

− Чего завтыкал? – спросил Бугор, толкнув меня в плечо.

− Да так… − отвечаю, попивая коктейль. – Думаю о справедливости жизни.

− А справедливость такая! – Бугор усмехнулся, его улыбочка как раз подходила к моменту. – Хорошо живёт не тот, кто мясо выращивает, а тот, кто его рубит! Или ещё можно сказать так: пашущий вол без сена, а у мышей полный амбар зерна! Так что учись, малыш, пока не поздно! После армейки поступай в горный!

Он оживился и поднялся с лавочки, поставив на неё стакан:

− А погнали на клетках прокатимся!

− Неее! Я пас! – отмахнулся Шорик. – Потом будешь потный, нафиг надо! Девки с такими танцевать не любят!

Аттракционы в парке были в основном примитивные. Качели лодочки, карусель-ветерок. Ещё тир, где можно пострелять по мишеням или по спичкам.

Но был один аттракцион, который назывался Сюрприз. Мы знали его просто как клетки. Две массивные железные кабины, похожие на клетки для гигантских птиц, висели на мощных рычагах, готовые взмыть в небо по дуге. Эти рычаги с противовесами, похожи на те, что показывают в фильмах на нефтяной платформе, только клетку удерживает два таких с двух сторон.

Билетёр, с вечной папиросой в уголке рта, молча взял наши билеты на сорок копеек. Его лицо было похоже на высушенную грушу: морщинистое и равнодушное ко всему. Он лениво подошел к нашей кабинке, дернул на себя тяжелую дверь с характерным лязгом. Мы втиснулись внутрь, и ухватились за поручни.

Здесь катаются стоя…

− Не болтайтесь, а то начнёт носить по клетке… − буркнул он хрипло, но в его голосе не было заботы, лишь привычная формальность. Он захлопнул дверь, и мир снаружи стал просматриваться сквозь частую решетку. Крепкий железный шкворень с лязгом лёг на место, фиксируя дверь. Он дернул за него пару раз на проверку, удовлетворенно хмыкнул, а потом, ухватившись за ребро клетки, несколько раз мощно раскачал нас, как качели. Это был стартовый толчок, импульс.

− Поехали! – Бугор присел, раскачивая таким образом клетку, и в его глазах зажегся юношеский азарт.

Мы синхронно приседали, когда клетка шла по инерции вниз, в самую низкую точку. Потом резко выпрямлялись, отталкиваясь ногами в пол, добавляя энергии. Сначала амплитуда была маленькой, качка вялой. Но с каждым махом мы вкладывались все сильнее. Мир за пределами клетки начал раскачиваться: то видишь под собой землю, то кроны деревьев и загоревшиеся огни колеса обозрения, плывущие куда-то вбок.

Я чувствовал, как кровь бурлит в висках от нагрузки и силы инерции. Аттракцион оживал, послушный нашей силе.

Наконец кабина вышла на свечку − описала полную окружность. А потом нас понесло вниз и по кругу.

Кабина не просто качалась, она вращалась по вертикали, описывая бешеные круги. Уже не мы раскачивали ее, а она нас. Чудовищная центробежная сила впивалась в тело, бесцеремонно таща в стороны, пытаясь оторвать от поручней и вдавить в стену. Мы молчали, вся воля была сосредоточена в пальцах, сросшихся с поручнями.

Это был полет и падение одновременно, полная потеря контроля и абсолютное торжество жизни. В этом железном аду, в этом ревущем вихре я чувствовал, как начисто смывается последний налет прошлой, чужой усталости.

Я не старик, оказавшийся в юном теле. Я теперь молодой, безумный, живой, держусь из последних сил за поручни, и мы с Бугром орём что-то нечленораздельное, на чем свет стоит, и этот рёв тонет в грохоте железа и в гудящей крови.

Думаю, клетку до нас так ещё никто не раскачивал.

А внизу, у входа, стоял Шорик. Он отнёс пустые стаканы к прилавку кафетерия, а сейчас стоял и наблюдал за нами.

На его лице играла ухмылка, снисходительная и немного завистливая. Эта хаотичная вакханалия в железной клетке была не совсем его стихией. Его стихия ждала впереди − ровный бетон танцпола. Но глядя на нас, он, кажется, понимал этот кайф.

Мы вышли из клетки на подкашивающихся ногах, с головой, полной ветра и восторга. Земля под ногами казалась странно неподвижной. Двинулись к танцевальному пятаку, где уже начиналось шевеление. На узком мостике через ров дежурила билетёрша. Тётка с суровым лицом и неизменной пачкой талончиков в руке, цепким взглядом оценивавшая каждого проходящего. Со сцены доносились пробные удары по барабанам, гудение усилителей. Музыканты в клетчатых штанах и ярких рубахах сновали по сцене туда-сюда, настраивая аппаратуру.

Народу на площадке уже набралось несколько десятков. Здесь был весь спектр провинциальной моды восьмидесятых. Парни в узких, почти обтягивающих джинсах-дудочках, в рубахах с внушительными воротниками или в футболках. На ногах либо туфли, либо кроссовки. Девчонки в юбках с воланами или плиссированных, реже в джинсах, в блузках с фонариками на рукавах. Яркие, кислотные цвета — малиновый, салатовый, электрик. Волосы − высокий начёс, или просто собранные в хвост с огромной яркой заколкой. Духоподъёмные тёмные колготки в сеточку, тяжёлая чёрная подводка глаз и перламутровые тени. Это был броский, немного кричащий, но отчаянно живой наряд, за которым чувствовался дефицит и фантазия, желание выделиться из серой массы.

Мы же не спешили в эту пока ещё жидкую толчею. Самый тусняк, как известно, начнётся, когда окончательно спустятся сумерки и зажгутся парковые фонари, мягко подсвечивающие зелёную листву, а цветомузыка на сцене начнёт резать темноту зелёными, красными, синими лучами.

Устроились на лавочке недалеко, вальяжно, закинув ногу на ногу, как заправские ценители отдыха и независимости.

− Ооо… − протянул Бугор, и в его голосе зазвенел охотничий интерес. − Наши девочки идут!

К нам по аллее приближались три девчонки. Две