Громов: Хозяин теней 2 - Екатерина Насута

Вперёд.

И в последний момент, за мгновенье до того, как тьма поглотила бы меня, я проваливаюсь… вываливаюсь…

— … несите его в машину… — женский голос. Незнакомый. Звонкий такой. Чего она орёт-то? И ощущение, будто на самое ухо. — Надо спешить… дедушка приказал…

— Татьяна Васильевна, мальчик совсем плох, его бы в больницу…

— В машину. Больница не поможет. Если довезем до поместья, то шанс будет…

Кто это?

Глаза бы открыть, да веки будто свинцом залили.

Если машина, то… стоим? Приехали? И Громовы встретили… значит, эта девица из Громовых? Родственница. Странно так. У меня родственница.

Так, не у меня. У Савки.

А здесь голова мутная и мысли опять норовят расплескаться. Или растечься. Вода жидкая…

Стоп.

Дышим.

Дышать я могу.

Дышу.

И снова проваливаюсь. Куда? А хрен его знает. Главное, что не обратно.

Туман.

И я в тумане бреду. Иду-бреду. Бреду-иду. Нет, это от тела теперь накатывает чем-то. Савка, ты где? Савка, это ж хрень полная… давай, Савка, отзывайся. И хватит хулиганить. Если ты тушку развалишь своими обидами, то никому легче не сделается. Точно не нам.

Поэтому, Савка, отзовись.

Кажется, я пытаюсь кричать.

И кричу.

— Лежи, — чья-та рука надавливает на грудную клетку. — Так, эту дрянь снимайте…

— Это может быть опасно.

— Я проконтролирую.

Ещё один новый голос.

— У него тень.

— Даже так? Слышишь, сестрёнка, какой у нас братец одарённый. От горшка два вершка, а уже и с тенью… и небось, побывал на той стороне?

— Побывал, — а это Еремей, только голос у него сиплый, словно надорванный.

— Говорю ж, одарённый…

— Тимофей, ты… уверен?

— Я уверен, что если эту дрянь не снять, он по дороге окочурится. А так, глядишь… тень? Как зовут?

— Савелий.

— Не его. Тень. Или тёзки? — в голосе насмешка.

Веселый, выходит, у меня родственничек.

Савка, слышишь? Никто от тебя отказываться не собирается. И тяжесть с груди падает, а я делаю вдох и такой, что прямо тело выгибается. А потом это тело начинает трясти, мелко и муторно. Рот наполняется кислой слюной, и я давлюсь ею.

— Голову, Танюша, подержи, а то же захлебнется… значит, без имени? Ничего. Разберемся. Зато нас слышит. Слышишь же, а, Савелий?

Слышу.

Слышу очень неплохо. И глаза пытаюсь открыть. К телу возвращается чувствительность и лучше бы не возвращалась. Такое вот… будто отлежал. И всё тело сразу.

Заорал бы. Но я ещё не настолько отошёл.

— Терпи. Сейчас полегчает, — под меня подсовывается широкая, что лопата, рука. — Дыши, давай, со мной…

И вторая ложится на грудь, но аккуратно так. А от руки расползается сила, мягкая и липкая, она пробирается сквозь кожу, унимая боль.

— Вот так…

— Тимофей, осторожно, тебе нельзя напрягаться…

— Всё хорошо, Танюша. Давай, трогаемся и дальше… до дома додержу, а там уже… где ты пропадал, а, Савелий Громов? А вы там держитесь за что-нибудь. Дорога не ахти, но так короче будет…

Тряхнуло и вправду знатно.

Я чувствовал, как мотнулась голова, и как рот раскрылся, выпустив слюну. Я даже мог бы сказать, что эта слюна пузырилась на губах. И стекала по щеке.

— Ты ж меня слышишь? Конечно. Это всё пройдёт… сейчас вот приедем, — мягкий убаюкивающий голос не позволял сорваться. — Приедем и с дедом познакомишься… дед у нас строгий, но славный.

Почему-то мне казалось, что Тимофей улыбается. И тянуло посмотреть.

И ещё чувство такое… родства?

Да я в жизни ни к кому… почти ни к кому.

К маме вот.

И потом к дядьке Матвею. К остальным, кого он велел называть братьями. Мы и вправду считали друг друга братьями, верили, что это всё по-настоящему, что навсегда, что никого нет роднее…

Хрень всё.

А я опять спешу в сказку о родственной любви вляпаться.

— А я Тимофей. Тоже Громов… это Танька. Танюшка наша… она у нас красавица. Сестра твоя.

— Единокровная, — зачем-то уточнила Татьяна.

И что-то было в её голосе такое, заставившее насторожиться.

— Это мелочи… главное, что всё одно родные, — отмахнулся Тимофей.

А от него пахло лилиями. Едва уловимо, но мерзкий этот запашок прочно привязался к коже. И я вдруг испугался, что он не спроста, что он чего-то да значит и вряд ли хорошее.

— И батя, конечно, наворотил дел, но это в прошлом… а тебя мы не бросали… не знали, что ты живой. Телеграммка пришла, что заболел и умер. Мозговая горячка… дед своего знакомого подрядил, так тот прогулялся.

Сила его чуть ослабла, но и того, что он вливал в Савкино тело, было достаточно.

— Выяснил, что и вправду умер. И что мать твоя дом продала да и уехала. А куда — не известно. Но её право.

Логично.

И знакомого, который информацию проверять станет, выходит, тоже предусмотрели. Говорю ж, умный, скотина… ничего. Не умнее меня.

— А тут вдруг нарочный… от самого генерала. Ты не представляешь, как дед матерился. И главное, как чуял… алтарь велел приготовить. Так что только дотянуть…

Куда?

— Остался десяток вёрст… и ты молодец. Удержал. Удержался. Не убил никого…

Я цепляюсь за слова, но сознание всё одно ускользает.

— Таня, уходит. Помогай.

Она фыркает, но холодные руки сжимают виски.

— А мне ты не нравишься, — этот голос ничуть не теплее рук. — Честно говоря, очень надеялась, что перепутали, но теперь очевидно — нет… ты с Тимошкой на одно лицо. Но я его люблю. А ты — мелкий поганец, из-за которого мой брат теперь рискует…

— Танюш…

— Помолчи. Реагирует. Он потом и не вспомнит. Кроме того, чистая правда… а сам знаешь, что на грани нельзя лгать.

Я вот не знаю. Но запомню.

— Поэтому, если ты сейчас окочуришься… — сила у Татьяны более плотная, насыщенная. — То я ничуть не расстроюсь…

И это заставляет собраться.

Не расстроится она.

Сам понимаю, что не расстроится, но… обидно же.

И силу эту тяну.

— Вот так… видишь, работает, — произносит она почти равнодушно. — Может, и дотянем.

А я понимаю, что может и не дотянут. И… надо что-то сделать. Что? Да хоть бы сказать им… да. Надо сказать. За то, что хотя бы попытались… за улыбку эту, которой я не виде. И за руки тёплые. Силу.

За то, что проверили… и чтобы эта тварь получила-таки своё. Может, Савкиного убийцу искать и не станут, но книгу должны. А потому…

Губы разлепляю.

Говорить тяжело. В горле будто кляп, но я выталкиваю его и слова.

— К-хнига. Чёрная. Вспомнил… маму обманул. Он. Двое. Один обманул… второй — Анциферов. С