Громов: Хозяин теней 2 - Екатерина Насута

Камень дрожит.

И дрожь эта отдаётся в кости. Она такая, мелкая, звонкая. Я пытаюсь справиться, а никак… кости вибрируют… дерьмо! И Тени не слышно.

И надо…

— Не уверен, что оно сработает. Всё же…

— Меня поражает ваша кровожадность, — Алексей Михайлович поправляет камень, и будь у меня чуть больше сил, я бы вывернулся. — Неужели не жаль воспитанника?

— Жаль. Хороший мальчишка, только… вы не подумали, что будет, если он свою тварь выпустит? Я с ней не справлюсь. Вы…

Да.

И он не справится.

Никто не справится! Почему? Да потому что не видят. Ты не видишь тень, а вот она тебя вполне… особенно, если со мной! И надо было раньше, надо. Я попытался выдернуть тень из себя, только треклятый камень и её придавил.

Не отзывается.

— Он ведь всех нас положить может… а я, старый дурак, решил… нельзя было ему позволять… тварь многих сожрала. Я пятерых насчитал так точно. И тут умирали, при нём… небось, подбирала.

Силу.

Сила сладкая.

— А это и для опытных испытание. Они ж тоже не всесильные… этот вовсе необученный. И без роду, без… ей, небось, тоже не показывали.

Ей?

Кому?

Надо до тени дотянуться. Камень давит… стоп. Хорошо, что давит. Это, надо полагать, тот самый блокиратор? Алексей Михайлович запасливый.

Дерьмо.

Нет. В голове проясняется. Гудение костей — вот точно чувствую в себе каждую, не больно, но мерзковатенько — позволяет прийти в себя. Рот открыть и дышать.

— И я порадовался, что ничего-то… а если б…

— Если бы да кабы, — Алексей Михайлович вздохнул. — Вовремя заметили и хорошо. А там, даст Бог… Громовым телеграфировали. К завтрашнему будут на станции ждать. Так что всего-то и надо до утра дотянуть.

Тянуть-потянуть.

Как в сказке. Дедка за бабку. Бабка за дедку…

— А если не получат вашу телеграммку?

— Мою — получат. Вряд ли кто рискнёт перехватывать меченую. Да и генерал, знаю, тоже отправил… нет, с нами связываться поопасутся.

Хорошо, если так.

Если не переоценил.

А ты, Громов, лежи тихонько и дыши. Вдох и выдох.

Выдох и вдох. Блокиратор — штука хорошая. Разом думаться ровнее стало. Внятней.

Савка, ты там…

Ответом пришла волна столь концентрированной ярости, что едва меня не разметала. Эк его-то…

— Савка, ты чего…

И ненависть лютая.

Чем заслужил?

Нет, там, дома, меня многие ненавидели. И чаще всего за дело. Но тут-то я вроде не успел никому нагадить. Или… ладно. Дышим. Просто дышим. Вдох, что сложно, потому как эта магическая хреновина и вправду давит, и выдох. Медленный и спокойный.

— Вроде дышать стал ровнее… хоть не мечется уже.

А то.

Лежим и снова… вдох…

Провал.

Душно как. Жарко. Пот стекает по шее, по плечам, рубаха вся намокла, прилипла к коже. Матушка плачет. Её голос, тонкий, надрывный, мешает. И я пытаюсь открыть глаза.

Савка.

Перед глазами муть. И тяжело так… голова болит. И жар, этот жар изнутри, просто мучает. Он выкручивает, выламывает тело. И не получается так лечь, чтобы не больно. Каждый вдох даётся с боем. В теле клокочет что-то, и само оно, что мешок.

— Боюсь, ничего сделать нельзя… мальчик отходит. Соборовать надо бы…

Этот голос пробивается извне.

И мне хочется кричать, что рано. Не спешите хоронить или как там…

— Савушка, Савушка… — мамин голос, что чайки крик.

— … ты хоть понимаешь, о чём просишь, женщина? — а этот другой. От него веет холодом и тяжестью могильною. И мне страшно.

Нам обоим страшно.

— Чтобы он жил. Ты же можешь сделать так, чтоб он жил? Пожалуйста…

— Так ведь он уже почти помер. Дай уйти. Не мучай.

— Нет, нет, нет… он должен! Должен жить! Помоги… проси, что хочешь… всё отдам! Деньги? Тебе деньги нужны? У меня есть! Много есть! Двадцать тысяч… и ещё дом продать можно… мне уж предлагали выкупить. Я продам… и вот, украшения…

А выходит, не нищей её батюшка Савелия бросил. Двадцать тысяч по нынешним временам — сумма приличная. Ещё и украшения.

Дом.

— Ты можешь… он говорил, что ты многое можешь. Что должен…

— Даже так? Что ещё?

— Ничего. Мало… я женщина. Женщине не след совать нос в дела мужские… но сказал, что если вдруг, то могу к тебе. За помощью.

Савка заворочался.

Тихо.

Не знаю, что это, но чую, что важно. Куда важнее желания убить всех.

— Можешь. Украшения и деньги — это хорошо, да только не в них дело. Не в деньгах… — голос вкрадчивый мурлычущий. — Кому другому и слова не сказал бы… Апинька, сходи вон, принеси колодезной воды… нечего, чтоб нас слушали. Раз уж муж тебе доверился, то и я могу.

— Можешь… конечно… я никому и ни слова… только верни. Пусть он живёт!

И такая в голосе надежда, что тошно становится.

Сука.

Уже чую, что сука и редкостная.

— Понимаю. Жалко мальца. Очень жалко. И жизни-то не видал, читай… судьба такая, несправедливая. Не крещён ведь?

— Н-нет, — голос женский дрожит, и Савка отзывается на этот голос так, что вся его память трещит. Но я удерживаю.

— И хорошо… так-то, конечно, тебе бы помолиться. К мощам сходить, вон, порой ходят в Лавру-то пешком да с поклонами, но случай не тот… да… нет над ним власти Господней, но есть иная. Знаешь, какая? Чай, об этом-то муж говорил?

— Я… я… не хотела… чтоб так… я просила.

— Тише, детонька. Не плачь. Не в том дело… так оно даже лучше. Потому как над своими детьми только она и властная. Захочет, жить будут. А захочет, то и к себе призовёт…

— Помоги… — это почти не слышно. И от мольбы в этом голосе у меня душу наизнанку выворачивает. И ведь он не отказывает. Тянет. Заставляет уговаривать.

— Я б и рад… повторюсь, не в деньгах дело. В силе…

Так, а это, стало быть, папеньки знакомый?

— Я мужу твоему и вправду многое должен. Иначе и не отозвался бы, но иные долги…

Вздох тяжкий.

И притворный. Неужели она не видит? Хотя… чего это я. Ребенок умирает. Ей не до чужих вздохов.

— И есть способ, есть, да только моих почти не осталось… и ждать, пока восстановлюсь, неможно. Сейчас надо обряд проводить.

— К-какой?

— Душу сына твоего на ту сторону отвести и назад вернуть, чтоб увидала она, благословила… только… — он выразительно запнулся. — Не смогу я сейчас. Разве что…

И она цепляется за оговорку, насаживаясь на неё, как рыба на крючок.

— Что⁈ Что мне сделать⁈

— Тебе? Ничего. А вот муж твой… не оставлял ли