Громов: Хозяин теней 2 - Екатерина Насута

Всё одно война большая.

И Громовых не станет. И никого не станет… а мучиться? Стоит ли…

Тук-тук-тук.

— Метелька… оружие… забери. У меня. Всё, какое есть, — я пытаюсь сосредоточиться на дерьмовом дыхании, да только мысли то и дело соскальзывают.

Теперь крутится, что можно и без оружия.

Ударить по горлу. Резко. И бежать. Надо лишь до двери, дёрнуть и выскочить. А там подпереть чем. И хватит, пока открою…

— И сядь. Подальше.

— Что тут у вас… — голос Еремея ненадолго возвращает в реальность.

— Вот…

— Убери его, — говорю сипло. — Убить хочется… и наружу. Под колёса.

Холодная рука стискивает шею и сознание ускользает. Последнее, что вижу, выпуклые глаза Тени, в которых чудится беспокойство.

Она ж тварь.

Как она может обо мне беспокоится?

Возвращаюсь.

Или… нет?

Я в теле, только тело это, точно мешок с костями, в котором едва-едва жизнь теплится. И на этот раз всё. Отбегался, Громов. Чуда не случилось.

Я чувствую.

Всё чувствую. Иглы, что вошли в вены, и лекарство, которое медленно вливается в кровь. Мышцы рассыпающиеся. Заразу… ну да, вот и она.

Гнию.

Заживо.

Нога… да, похоже, ступню пришлось отнять, но не помогло. Хрен бы… в лёгких тоже муть какая-то. Сердце будто склизкою плёнкой обёрнуто. И сдохнуть бы. Без опухоли, без… просто тихо взять и сдохнуть. Так нет же, не пускает.

Зато что-то пикает.

И в лёгкие вкачивают воздух. Ну да, и дышать заставят, и всё остальное. Медицина наша и без целителей могуча. Но сейчас как никогда понимаю Савку. Дерьмово жить, когда уже не хочешь, а уйти не позволяют.

Гуманизм?

Такой вот, с оттенком неизбежности.

Ладно, хватит ныть.

Шевелиться? Сил нет. Да и на хрена? Врачи прибегут? И… отцепят от всего? Вряд ли. Да и вообще ничего-то не изменится. Значит, смысла нет.

Ни в чём нет.

Тук-тук… нет, это не колёса, это у меня эхо оттуда. Да уж… надеюсь, Еремей правильно всё понял. И вот что это было?

Здесь хотя бы думается легче.

Определённо, легче.

Я всё же открыл глаза. Ночь. Палата. Кажется, другая. Да, другая. Окна нет. Плевать. Давай, Громов… нить есть? Есть. Никуда не делась. И потянуть… стоит ли?

Не спеши.

Подумай. Там от тебя пользы нет. Одна шиза, своя ли, приобретенная, — разницы никакой. А тут ты хотя бы мозгами воспользоваться можешь. Итак, что есть? Магическое перенапряжение или истощение, или как оно? Имело место. Это все признавали. Стало быть, явление, если не частое, то в принципе известное.

Логично?

Определённо.

Допустим, это как у нас надрыв… там, мышц или связок. Или другая спортивная травма. Главное, что травма на мозги не давит. А вот то истощение… давит? Если Еремей сразу предположил про петлю, стало быть давит. И Марина, помнится, ссылалась, что я неадекватный. Причём её слушали. Следовательно, как минимум прецеденты имели место быть.

Мысли успокаивали.

Да что там мысли, я наслаждался самой способностью думать, вот так ровненько и худо-бедно последовательно, без срывов на желание самоубиться или попутно прибить кого. Как там… я мыслю, значит… так, мудрости отложим.

Допустим, у меня сорвало крышу от этого перенапряжения.

Или не только?

Будь перенапряжение таким страшным, это заметили бы… тот же Михаил Владимирович чайком отделался и бубликом, и ни слова не сказал, что меня стоило изолировать. Значит, не только оно.

Что ещё?

Савка?

Савка, который был, но потом постепенно начал пропадать? Уходить, уступая мне тело и сознание. И… и дошёл до крайности? Могли ли суицидальные мысли принадлежать ему?

Вполне.

А тело?

Я распоряжался им, как собственным, но ведь изначально оно принадлежало Савке?

Добавим сюда то, что говорил императорский целитель и получим… да херню получим, если в сумме. Как там? Смешалось всё в доме Облонских. Смешалось и треснуло под нагрузкой. Просто трещинки вышли незаметненькие, на которые ни целитель, никто другой внимания не обратили. Им бы затянуться, зарасти, а они наоборот, дальше пошли.

Твою же ж…

И главное, сейчас, со стороны, я понимаю, что вести меня начало давно. Только там, пока я был в Савкином теле, не замечал. Ну да, логично. Самому себе диагноз сложно поставить.

Но теперь…

Теперь главный вопрос, а, собственно, чего дальше-то делать? И смогу ли я вообще сделать хоть что-то?

Что-то пикнуло.

И нить между нами натянулась, выдёргивая меня вовне.

…тук-тук-тук…

Заткните этого дятла.

Нет. Поезд. Надо остановить. Звук идёт от земли, усиливаясь, разливаясь по вагону. И разве не понимают они, как опасен этот звук? Он пробирается в тело и то трясётся, рассыпаясь.

Спокойно.

Никто ещё от езды в поезде не рассыпался.

Приступ паники удаётся погасить усилием воли. Пока она есть. Дышать. Осознать себя в пространстве. Тело вот оно. Лежит. И кажется, не само по себе. Ноги стянуты… какая падла… спокойно.

Приступ ярости тоже давлю.

Еремей.

Отлично. Понял всё правильно. Он вообще, как птица Говорун, отличается умом и сообразительностью.

Тук-тук.

Кто тут? А никого… никого нет дома. Смешно.

До колик просто обхохочешься. Вдох и выдох. Вдох и выдох. И отрешиться от звука. В целом от всего отрешиться. Попробуй не думать минуту о белом голубоглазом медведе. Шутка из того мира. А в этом я ещё жив. Но тоже состояние дерьмовое.

— В себя не приходит? — голос вовне.

— И лучше, чтоб не приходил, — а это уже Еремей. Его рука лежит на шее. Хорошо так лежит. Жёстко. И чувство, что шею эту он не выпускал. — Если так накрыло, то, может, уже и не…

А если тень на них натравить? Тень заберет силу и отдаст мне. Я тогда вылечусь…

Идея кажется охрененно привлекательной. Да что там, гениальною почти. И я с трудом удерживаю себя от того, чтобы не воплотить её прямо на месте.

Дышать.

Так, Гром, возьми себя в руки. Или за яйца. Может, оно даже вернее будет.

Это не твоё.

Наведённое.

Кем и чем? Не ясно, главное, что поддаваться нельзя.

— Держишь?

— Пока держу, но это так… он же ж может и глаз не открывая. Надо решать. В любой же момент…

И пальцы сжимаются, выдавая готовность шею мою сдавить, на сей раз до хруста. Оно бы и правильно, с точки зрения общественной безопасности, но помирать жуть до чего не тянет.

— Не спеши. Вот как чуял, что запас пригодится, — на грудь ложится что-то тяжёлое, будто камень, который эту грудь вдавливает. Я даже чувствую, как гнутся под его весом рёбра, проседает грудина.

Эй, я так задохнусь.

— Сейчас активируем… вот