Фантастика 2026-90 - Василий Седой

Его любовь обрушилась откровением: Анна и не понимала, как истосковалась по обычным прикосновениям, теплым словам, пониманию и искренности. Наверное, такое потрясение испытал бы слепец, вдруг увидев солнце.

Раевский был по-настоящему добр, добрее всех, кого она знала. И этого оказалось достаточно, чтобы заполучить ее вечную преданность.

***

Анна уходит с работы точно по времени, испытывая невероятное облегчение, что наконец-то можно перемешаться с прохожими, снова стать безликой и безымянной. Вечерний город равнодушно принимает ее на свои улицы, и она впервые за этот длинный день дышит полной грудью.

В карманах весело звенит мелочь — Анна перебирает в уме нынешние цены, приглядывается не к вывескам, а публике, ошивающейся возле трактиров, наконец решается и торопливо ныряет в некий «Паровой бородач». Мгновенно прошибает паникой: какая толкотня! Какая теснота! Но тут же отпускает — она все еще невидимка. Все заняты только собой, и какая огромная разница в сравнении с теми ресторациями, где она когда-то нежилась в блеске Раевского.

Толкнув себя вперед, Анна всё же заказывает щи и чувствует себя настоящим героем: раздобыла, смогла! Ест, однако, безо всякой охоты, как будто за годы на станции «Крайняя Северная» совершенно перестала понимать, что вкусно, а что нет. Краюху хлеба забирает с собой: будет ей завтрак. И спешит туда, куда с самого утра рвалось ее сердце, — как только стало понятно, сколько всего она пропустила.

Публичная императорская библиотека на перекрестке Невского и Садовой — величественная, монументальная — всегда была для Анны надежным пристанищем. Не сосчитать, сколько часов отрочества было проведено в ее прохладных и тихих залах, где шелест страниц обещал превосходное будущее.

Это в трактир зайти было страшно, а сюда Анна входит свободно. Она всё еще помнит номер читательского билета, но совершенно забывает о том, как неприглядно сейчас выглядит. Не бывшая каторжанка шагает по каменным плитам, а четырнадцатилетняя гимназистка с двумя длинными косами, на воротнике ее шерстяного платья вышиты ключ и циркуль, в лакированных туфлях отражаются роскошные библиотечные люстры.

— Я потеряла читательский билет, — говорит она строгой тетушке на регистрации. Совершенно незнакомой, а ведь когда-то каждую тут знала. — Анна Аристова…

— Паспорт, — устало требует библиотекарша, и рука сначала привычно взлетает к карману, а потом зависает. Анна старается не прятать глаз, достает свою серую жалкую бумажку небрежно, будто она такой же документ, как и все остальные. Однако на лице тетушки немедленно проступает брезгливость.

— С видом на жительство не положено, — сообщает она неуступчиво.

Это как удар под дых, аж воздух выбивает из груди. Казалось бы, пора привыкнуть, но мир в очередной раз рушится, а реальность страшна: Анна Аристова — нынче человек самого низшего сорта.

— Послушайте, — говорит она отчаянно, — но у меня уже есть читательский билет…

— Я ведь и охрану вызову.

Анна разворачивается и медленно, нога за ногу, бредет к выходу. Как всегда, когда она падает, ей не дает разбиться вдребезги ледяная расчетливая злость. Словно Раевский берет ее за руку и, посмеиваясь, нашептывает: «Посмотри, на окнах — стальные противопожарные ставни. Закрываются на засовы изнутри. Но как проржавели петли… А замки в дверях не меняли уже лет двадцать. Здесь всё такое старое, а сторожа так ленивы… Караулка совсем рядом со входом, но это не беда. Мы найдем другую дверь. Что с того, коли они заперты на ночь, Анечка? Это всего лишь жалкая библиотека… Почти оскорбительно».

На улице уже стемнело. Анна обходит здание — три этажа, но ставни первого выше ее головы. Зато с непарадной части здания находится цоколь. Тут даже подтягиваться не нужно, достаточно просто присесть на корточки. Находит подходящее служебное окно, которое, как и полагается, прикрывает массивная противопожарная ставня. Но механизм подъема был давно снят, а саму ставню, слетевшую с одной нижней петли, намертво заклинило в полуоткрытом положении. Остается лишь отвести мешающий угол… Тут понадобится рычаг.

Денег теперь не жалко: если этот город не хочет ее, то и она с ним не собирается церемониться. Поэтому Анна решительно заходит в первый попавшийся ломбард и выкладывает все, что у нее осталось, за складной нож часового мастера. На стальной рукояти закреплены тонкие шильца, лопаточки и крючок для чистки трубок. Никто не посмеет придраться к механику, раздобывшего себе инструмент.

Времени у нее много — библиотека закрывается на ночь только в десять. Анна кутается в пальто, но холода не ощущает. Наверное, потому что излучает его сама. Мимо бронзовых коней она спускается к Фонтанке, втягивает в себя запах речной воды, отдающей илом, носком башмака скидывает туда камешек и долго смотрит на то место, где он утоп, даже когда круги уже исчезли.

Поднимается наверх, останавливается напротив огромных витрин Елисеевского магазина. За стеклом громоздятся пирамиды ананасов, заморские вина, шоколад в блестящих обертках. Яркий свет льется изнутри, и Анна смеется своему отражению — серому тощему привидению.

Восьми лет каторги, оказывается, недостаточно, чтобы начать жить честно. Она ведь попыталась — и признала поражение уже на третий день. К черту всё это.

***

Тонкое шило входит в щель между полотном ставни и рамой, одно точное движение — и ржавый шпенек засова легко поддается. Раздается упругий скрежет, и тяжелая ставня с глухим стуком проваливается внутрь, в темноту подвала. Щели хватает, чтобы просунуть руку, отыскать изнутри шпингалет и отодвинуть его. Створка с визгом поддается, открывая путь. Анна замирает, вглядываясь в черноту, — но ни криков, ни бегущих шагов. Только холодный, спертый воздух, пахнущий старыми камнями, пылью и сладковатым запахом тлена.

И когда она уже решается проскользнуть внутрь, над ухом раздается буднично-безразличное:

— Анна Владимировна, прошу за мной.

Она медленно поворачивает голову и видит того самого филера, встретившего ее в первый день. Архаровская ищейка! Голова дергается назад, будто натягивается невидимый поводок. Анна снова смеется — возможно, она этим вечером действительно сошла с ума, самое время. Поднимается. И бросает в невозмутимое лицо как можно презрительнее:

— Я помню дорогу.

— И всё же я провожу.

***

Красавица, ни о чем не спрашивая, провожает поздних посетителей в небольшую, немного захламленную гостиную. Сегодня Архаров не корпит над документами — в потертом бархатном халате он стоит на коленях перед камином с кочергой и щипцами в руках, возится с потухшими углями. Вот ретроград, отстраненно думает Анна, кто нынче топит камины.

— Вась, что у тебя? — спрашивает Архаров, оглядывается, и его лицо как будто преломляется, каменеет, когда Анна выходит из-за спины филера. — Ясно, — отрывисто чеканит он, и ничего хорошего это «ясно» не предвещает. По крайне