Современная зарубежная фантастика 6 - Адам Пшехшта

одежде. За каждой из этих групп следовала толпа слуг с мешками и тюками, с завернутыми в ткань objets d’art[114], с перевязанными бечевкой коробками, с несомыми за края зеркалами. Пэдж тоже был здесь – он показывал свиток всем, кто к нему приближался, как бы защищаясь с его помощью. Он держался за раненое плечо.

Вскоре люди были повсюду. Все держались на почтительном расстоянии от Натановой матери, молча, терпеливо, с затаенной злобой ожидая, пока им откроют дверь, и тем временем разглядывая друг друга. Привратник пребывал в полнейшем смятении. Ключи в его руках стучали словно кастаньеты, и хотя весь остальной мир был блеклым, мучения служителя Натан чувствовал превосходно, в то время как все остальные, судя по их лицам, желали ему смерти.

Это должно было быть проще простого, ведь Натан к этому времени уже сделал гораздо большее! Разве он не разрушил город? Разве он не прикоснулся к телу Бога? Не взял себе Его глаз? Однако, когда он наполнил своей Искрой замок, такую крошечную вещь, мир превратился для него в чистую боль. Зуд был болью. Чесать было страданием. Движение Искры по его нервам было мучительно – и боль была настолько чистой и яркой, словно это солнце взошло в центре его души. Боль брала начало в медальоне, в «Запрещающем персте», и разливалась оттуда повсюду. Казалось, она полностью вытеснила сердце. Натан положил ладонь себе на грудь, хотя напряжение мышц тоже доставляло боль, и понял, что его пальцы совершенно ничего не чувствуют, как если бы медальон притупил все ощущения снаружи лишь для того, чтобы заменить их невыносимым страданием внутри.

Дашини встала перед ним на колени, взяла его лицо в свои руки, поглядела в его невидящие глаза, в их расширенные, черные, полные муки зрачки.

– Ты зашел слишком далеко!

Кровь в жилах Натана застыла; ее тяжелая неподвижность обжигала. Она сгустилась, свернулась, закупорила сердце – а без движения крови он не мог жить. Внутри него царило безмолвие. Теперь оно казалось смертью: словно смерть вошла в него, раздирая его на части, растягивая и разрывая каждую клеточку, разъединяя его изнутри.

А затем рядом оказалась его мать. Она была девочкой и одновременно женщиной; и она подняла свою руку – такую изящную, с такими обкусанными ногтями, столь безупречную, со столь въевшейся Грязью, невинную и могучую, и положила ему на грудь.

– Твоя жизнь принадлежит мне, – произнесла она.

И сердце Натана грохнуло, и кровь ринулась по венам, словно порыв ветра. Его душа вернулась, вновь найдя опору в почти покинутом ею теле, и Натан сделал глубокий хриплый вдох.

Мать повернулась к нему спиной и прошествовала к воротам.

XCIX

Их корабль двигался прочь от Морских ворот; ветер едва надувал его красные паруса. Следом плыла флотилия купеческих кораблей с другими вельможами. Для того чтобы пересечь гавань, больших усилий не требовалось, но когда они оказались в открытом море, им пришлось поторопиться отплыть от пробоины в Морской стене, которая затягивала в себя все и вся.

Размеры дымного облака, выраставшего над городом от полыхавших во всех кварталах пожаров, отсюда казались устрашающими. Сириус сидел рядом с Натаном, Анаксимандр – рядом с его матерью.

– Все будет в порядке, Гэм, – сказала Присси, подойдя к Гэму.

Тот поднял голову, поглядел на нее, но ничего не ответил.

Повернувшись к Натану, Присси посмотрела ему в глаза, старательно избегая взгляда Дашини. Натан с трудом мог ответить на ее взгляд, но в выражении ее лица было что-то, что он уже видел.

– Прежде чем отправиться спать, приготовь постель для Натана, – распорядилась Дашини. – Он умрет, если не отдохнет как следует, что бы там ни думала его мать.

Она говорила таким тоном, каким купчиха могла бы обращаться к служанке или посетитель «Храма» – к одной из афанасийских девиц. Присси поняла это и была готова протестовать, но потом ее взгляд снова упал на Гэма, и она смиренно склонила голову.

– Ты знаешь, что делать? – спросил ее Гэм, и Присси кивнула.

Она положила ладонь на плечо своего друга, коротко сжала и отправилась вниз, туда, где располагался камбуз и каюты команды.

Судно плыло вслед за ветром на восток. На западе над Особняком колыхалась дымная завеса.

– Поправится ли он – вот вопрос? – проговорила Дашини.

Мать Натана встала перед ней, так что та не могла больше смотреть вдаль; ее пес подошел и встал рядом. Выражение ее лица говорило о темных мыслях, о ненависти, о том, какого невысокого она мнения о девочке, стоящей напротив.

– А если не поправится? – спросила она у Дашини. – Не на это ли ты надеешься? Что будет тогда?

Но и у Дашини было немало ненависти и презрения тоже. Отвернувшись от его матери, она поглядела на Натана. Сейчас, когда она стояла перед ним, напряженная, жесткая, как рукоять кнута, Дашини казалась ему еще выше прежнего – такой высокой, что загораживала все небо.

– Он должен поспать, – сказала Дашини. – Гэм, отнеси его, пожалуйста, вниз… Гэм?

Но Гэм не ответил. Вместо него отозвался другой голос:

– Возможно, для его отдыха найдется время позднее. Мадам… Мадмуазель…

Натан узнал этот голос сразу же. Как он мог его не узнать, если слушал лекции, прочитанные этим голосом, на протяжении всего времени своего пребывания в Особняке? Этот голос был ему знаком, как никакой другой. Сириус зарычал. На палубе корабля стоял Беллоуз.

Возле него были жаберники, по меньшей мере двадцать; за их спинами, выскальзывая из воды и шлепая по палубе, словно вытащенные на берег рыбы, лезли новые. Натан схватил Сириуса за ошейник, и хотя у него не было сил, чтобы сдержать зверя, тот повиновался одному его намерению.

– Мастер Натан! Господин вернулся, и вам тоже следует повернуть назад. Ваше возвращение в отчий дом будет подобно возвращению заблудшего ребенка – и надеюсь, не без раскаяния. Несомненно, вас ждет наказание, но Господин не жесток: какова бы ни была ваша участь, все будет сделано в духе восстановления вашего доброго имени, у меня нет в этом сомнений.

Беллоуз не казался разгневанным, но жаберники с трудом скрывали свое отвращение, читавшееся по тому, как они изгибали свои длинные пальцы, как зияли щели на их шеях.

Дашини, держа обнаженный нож, встала между Натаном и его врагами.

– С твоим Господином покончено! – прошипела она.

Беллоуз вздрогнул – не столько от ее слов, хотя они явно уязвили его, сколько от вида самой Дашини, чье существование привело к этой ужасной ситуации.

– Женский ребенок, твоя ярость неуместна. Какую бы