Битва за будущее - Юлия Александровна Зонис

— Можешь примерить, — Сидоров указал на костыли. — Ей такие нравятся. Ни днем, ни ночью прохода не дает.

— И злой же ты человек. — Снег уселся на пустующую соседнюю койку, скрипнул пружинами. — Мы тут гостинцев тебе собрали с ребятами…

— Я не человек. Теперь… А гостинцы к чему? Вкуса я не чувствую.

Снег пожал плечами, положил сверток на тумбочку.

— Когда меня выпустят? — спросил капитан. — Мне не говорят. Талдычат: не волнуйтесь, успокойтесь. Укольчики, сон — лучшее лекарство. Тьфу! Скоро войне конец, а я тут кисну. Сделали из меня инвалида.

— Организм должен адаптироваться. У тебя с ним такая штука произошла, такая метаморфоза, что о-го-го. Ему время надо. А уж этого добра-то у нас, знаешь!

— Кончай так разговаривать. Как с ребенком. Что я тебе, мальчишка, что ли? Я командир Красной армии.

— Иванов велел, — развел руками Снег. — Говорит, фашистскую гидру башкой в землю вкопаем — займешься образованием нашего малыша.

— Почему ты?

— Все-таки я тебя укусил. А у нас знаешь как? Если кого укусил, то в ученики его или уж доедай все, что на тарелке.

— Но вы так не делаете почти никогда, запрещает этот ваш Совет, — устало кивнул Сидоров. — Я помню… Все как у людей.

— Во всяком случае, это лучше, чем…

— Брось. Просто ворчу. Устал торчать здесь без дела. Когда, Снег?

— Что когда?

— Ну, как говорит твой Иванов, башкой в землю? Гидру?

— Скоро. Чуть-чуть осталось, Маркус. А ты поправляйся пока, адаптируйся… Ждем.

— Куда вас перебрасывают?

— Потсдам.

Сидоров заскрипел пружинами, поднялся на кровати, не обращая внимания на боль в ногах:

— Значит, действительно скоро! А я тут валяюсь развалиной…

— Зато есть время подумать, чем после войны заниматься будешь.

— Учиться, — сказал капитан. — Я быстро учусь, еще на курсах говорили. На врача пойду, глядишь, придумаю, как лечить вас от этого всего… И кончится ваша тайная жизнь.

— От смерти лекарства еще никто не придумал. — Снег встал с койки.

— Слушай, чего Иванов так обо мне печется? Будто я ему сын родной.

— Не сын, — покачал головой Снег. — Но ты сам поразмысли, неспроста же у вас в роду все Иваны… Только тебя одного в честь товарищей Маркса и Кустодиева назвали. А за родню — за нее держаться надо, братец… Ну, бывай!

То ли шутит, то ли нет.

Сидоров хмыкнул. Вспомнив, как принято у них, сказал вслед:

— Удачной охоты, братец! Вломите этим гадам. Товарищи вампиры.

Немезис — Первому:

Тов. Первый! В ответ на ваш запрос сообщаю, что затянувшиеся поиски центр. фигуранта проектов «Башня магов» и «Служители Маяка» принесли первые результаты. Делаю офиц. запрос о допустимости применения к текущ. ситуации режима особых действий.

Феникс — Немезису:

ДОРОГОЙ ДЯДЯ вскл УСПЕШНО ПРИБЫЛ БУЭНОС АИРЕС зпт УСТРОИЛСЯ тчк ВСТРЕТИЛСЯ ТЕТУШКОЙ ЭБЕР зпт ОЧЕНЬ РАД вскл ЖДИТЕ ПОДРОБНОСТЕЙ тчк ВАШ ГЕРХАРД

Танаис — Немезису:

Получены данные о местонахождении предполагаемого фигуранта (домовладелец Отто Хоффман, г. Росарио, Аргентина), подтверждена личность Блютфляйшера. Согласно адресному распоряжению 14 февр. 1947 г. осуществл. ликвидация. Продолжаю дальнейшие действия согласно общему распорядку.

Андрей Якушкин. ТРИ ЗВЕЗДОЧКИ, ТРИ КОСТОЧКИ

К торфяной бровке вышли под утро.

Отшумевший дождь подтопил плавни, выстелил рослую траву — и вчерашний уютный островок сжался до блиндажной кочки, сгорбился могильной горкой с кривой, невесть как проросшей березой. Вместо креста рассоха. Вот тебе и погост. В редкой поросли камыша неторопливо густел рассветный туман.

Веселенький пейзажик… слезу прошибает. Губа мазнул рукавом по лицу — только хуже сделал. Деготь нещадно выжигал глаза, стекал огнем на грудь. Сил нет. Заорать бы во весь голос, завыть до мурашек по коже, встрепенуться по-собачьи, стряхивая беспомощность и липкий страх — нельзя! Только и остается сопеть в две ноздри, шагать да угадывать: много ли в себе человеческого сберег? Что скажешь, полковой разведчик Никита Губонин, бывший зэк-малолетка Губа? Озверел по горлышко или на донышке? И надолго такого хватит?

«Тут уж как бог даст».

Впереди старшина Кузьмичев искал в болотной жиже тропу, тыкал слегой по сторонам, кряхтел по-стариковски. Сковырнул полоску рыжего мха, растер на ладони и хмыкнул в усы.

— Чего стоим, Кузьмич? — негромко подал голос лейтенант Рыжов.

— Вешку не вижу, товарищ командир. Не иначе дождем смыло.

— Вороны утащили, — раздраженно бросил тот. — Ну же, старшина, до островка два шага.

— Так-то оно так, — Кузьмич развернулся, глянул с прищуром — мимо лиц, выше голов, словно снимал мерку с бескрайней топи, убежавшей за спины. Или прислушивался к далекому басу овчарки и выкрикам на том же собачьем языке.

«Не суетись, лейтенант, уже не достанут», — с гонором свел Губа, но промолчал.

Кузьмич с размаху воткнул слегу в тропу, подошел, разгоняя ряску коленями, и неожиданно для Губы обтер ему сырой тряпицей лицо — не увернешься с жердями на плечах.

— Говорил тебе, обалдуй, смолу на лоб густо не мажь. Сопреешь — глаза потеряешь. Лучше уж комарье кормить.

Кузьмич улыбался, морщинисто странно, по-отечески — зиял желтоватой щербиной.

«Да пошел ты… папаша», — почти сорвалось у Губы, но прозвучало:

— Благодарю.

— Как он? — спросил Кузьмич, высматривая на еловых носилках раненого Дадабаева. В перекрученной плащ-палатке не понять, где голова, где ноги.

— Стонет чуть слышно, товарищ старшина. То ли бредит, то ли по-своему бормочет, — поспешил с ответом рядовой Круглов и, переступив на месте, толкнул Губу носилками.

«Увалень хренов».

— А ты, голуба, слушай, слушай. Рано ему с богом здороваться, молодой еще, — ласково сказал Кузьмич и вздохнул. — Эх, ребятушки, отсохли руки-то, поди. Известно. Потерпите, чуть осталось.

— Старшина! — призвал командир злее и громче.

Кузьмич подтянул на груди ППШ повыше и выдернул слегу.

— Правее уйдем, товарищ лейтенант, туда, где осока. След в след.

Губа сплюнул в ряску. Можно и правее, только сапоги увязли — на раз, и босый. Экое западло. Разве что молиться — чуть осталось. Развеселила кузьмичевская отговорка, кривой улыбкой проняла. Что за этим «чуть» спрятано: болото кончится, Дадабаев помрет, харчи горячие, портянки сухие или завтра победу объявят? Все в масть, но рубашка крапленая. Переспросить, заглянуть в глаза, да не время шерш на фас устраивать. Время ножками шагать.

Губа вырвал сапоги из грязи.

Что до рук — он их давно не чувствовал, проросли пальцы жердочками до самых окаменелых плеч, на спине тугим узлом связались — не разорвать. Оттого так тесно, вязко и муторно на душе. Расправить бы грудь, распахнуть руки, взлететь вольной птицей над вонючей трясиной, оставив бедолагу Дадабаева внизу. Не жилец он с развороченным брюхом — зря жилы рвем. Без вариантов. Прикуп тут мимо, карты вскрыты —