Битва за будущее - Юлия Александровна Зонис

— Откуда это у вас?

— Из твоей большой грудной мышцы, — бесхитростно ответил майор и затянулся папироской — лица в дыму не разглядеть. — Раненых в эвакуацию тогда сотнями подвозили, но тебя я запомнил. В полевом оперировал и прибрал вещицу. Не знаю, наверное, как памятку. Наверное… А тут, выходит, пересеклись. Забирай.

«И много у вас таких памяток к поминкам?» — едва не съязвил Губа, но решил сыграть под дурочку.

— Так зачем мне порченая вещь, товарищ военврач? Ни толку от нее, ни проку. Вы уж себе оставьте, раз приглянулась. А я жив буду — не забуду. С превеликим уважением.

— А ты рассмотри внимательно, — с долей досады предложил майор.

Брать в руки напоминание о смерти Губе не хотелось. По спине скользил неприятный холодок.

Майор смял папироску в грязной пепельнице и посмотрел с упреком.

— Забирай, солдат. Как прижмет, сам разберешься, нужна тебе удача или нет. Поверь, она дама капризная. А сейчас иди, я спать хочу.

Губа встал по стойке смирно — резко, будто пулемет с сошками сложил — плечи хрустнули, сунул жестянку в карман и вышел. Про портсигар в отвороте рукава и не вспомнил.

В коридоре окно открыл, отдышался с зорькой вечерней. Хорошо, свежо, над березками небо рубином горит. Зиму ждет. И мы ждем. Третий месяц на курорте, пора форму примерять. Жирком оброс.

«Катит масть с выходом под занавес».

Вспомнил про нежданчик в кармане. Хотел не глядя безделку выбросить, да зубчик в ладонь впился. Перекинул с руки на руку, рассмотрел. У пулевой пробоины лоскуток суконный прилип, а поверху в жестяном завитке почерневший нательный крест, как короста, загогулиной торчит. Губа присвистнул от удивления.

«Вот и нашлась потеря».

С улицы ветерком обдуло, и словно у родительского порога оказался — чудно: матушка плачет, крестик повязывает — благословляет, батя брови хмурит; сквознячок занавеской машет; пахнет по-домашнему, молоком и вареньем ягодным. Здравствуйте!

Здравствуйте? Губа хохотать начал — недобро, болезненно, точно с кабацкой шутки похмельной. Глаза сами зажмурились. Нет больше картинки, только бездна темная: боль, страх, злость, азарт — все твое, все знакомое. Глубже — благодарность тоскливая. Кому, за что, зачем? Еще глубже — вера и надежда. Что главнее, с чем жить? Где настоящее, где фальшивое? Не угадаешь. Вот и ждешь из темноты кулаком в морду, а получаешь пощечину. И звенит теперь не в башке, а в сердце.

Задыхаясь и все еще гикая, Губа вцепился в дюралевый завиток ногтями, пальцы в кровь распорол, матюгнулся и вырвал крестик. Железку в окно выбросил.

«Как-нибудь разберусь!»

Боевую чернявую санитарку со странным прозвищем Вася он сразу приметил. Шустрая деваха. Выкатит кособокую тележку из прачечной и юлит по госпиталю, мешки с бельем таскает, озабоченных по хваталкам бьет. «Не для вас мама ягодку растила!» Мордашка озорная, молодая, а руки как у старухи — от керосина и щелока сморщились. Картинка понятная. Доводилось на фронте с «мыльным пузырем» соседствовать — в отряде старичок ездовой немощный, лошадки загнанные и взвод хмурых женщин. Одинаково постаревших. Дрова колют, котлы топят, на ребристых досках кулаки до костей обдирают. Сушат, гладят, штопают. Плачут над горой тряпья окровавлено-вшивого. День за десять, а гора меньше не становится. Своя у них война — обозная. А на войне как на войне. Кто жизнью платит, кто красотой и молодостью.

Губа тележку в коридоре перехватил, трофейную шоколадку на мешки выложил.

— Примите презент, красавица, не побрезгуйте! — улыбнулся в тридцать два зуба. — В голове вот вертится, Василиса — вроде как по-гречески богиня!

— Ветер у тебя в голове вертится, — ответила просто, без вызова, — меня Василя зовут, если по-татарски — путь к богу.

— Вот как! Ну, к богу пока рановато, а почаевничать самое время. Могу и пряниками разжиться.

— Кавалер? — голос нарочно строгий, но щечки порозовели.

— Скрывать не буду, как вас увижу — пульс за двести, глаза отвести не могу.

— Ослепнешь, чего доброго, — сказала серьезно, но в глазах смешинки. — Наслышана я про тебя, говорят, с удачей под ручку ходишь.

— Вот кто слепой — так моя удача, — невесело посмеялся Губа и руки в карманы почему-то спрятал. — А кто говорит?

— Истопник наш Федька. Ты у него ножик складной в карты выиграл. Драгоценность! Он неделю потом ругался, на нервах котлы растопить толком не мог.

— Наговаривает ваш кочегар! — натурально взмутился Губа, крутанул швейцарский складишок в кармане и подумал: «Язык у Федьки бабий, жди теперь неприятностей». — Обронил где-нибудь из дырявых штанов. Пусть в кочегарке смотрит. А я загляну на досуге, помогу недотепе потерю сыскать.

— Сыщик?!

— Разведчик! — выдал Губа значимо, грудь расправил, вытянулся в рост и тут же понял, что не впечатлил — ни гордой выправкой, ни бравым голосом. Василя привычно заправляла кудри под берет, смотрела с интересом, но без трепета — ни намека на лице.

«Олух царя… Сколько мимо нее лихих разведчиков прошло. А может, и не мимо. Не срастется с эдакой ледышкой. И правильно! Не за шуры-муры подкатил — для дела!» — обдумал Губа и решил закончить разговор, подобрать вежливое слово, но внезапно осознал, что злится от обиды. На себя, на неприветливую Василису — Василю, госпитальные окна с цветочными горшками, на пустую болтовню в палатах и запах хлорки… «Этого еще не хватало!».

— Тебя-то как величать, разведка?

— Никита Губонин, по отцу Петрович.

— С чего вдруг в помощники-то, Никита Петрович?

— Сердце у меня большое и доброе.

— Ладно, добряк, — Василя аккуратно толкнула Губу тележкой, — некогда мне чаевничать, скоро бучильники разгружать, смена моя.

— Это что за зверь?

— А ты приходи на хоздвор, раз нацелился, помощник. Расскажу, покажу.

Василя ловко объехала разведчика и заторопилась по коридору.

— Пряники не забудь!

Так и сталось.

Шоколадки, сушки, пряники. Улыбки, платочки. С душой и под настроение, без нахрапа. Прописался Губа в хозвзводе за своего — там поможет, тут выручит. Федьке на реванше ножичек уступил, обрадовал, всю правду о Василе выспросил.

Не шалава, по жизни серьезная, работящая, для раненых кровь сдает. В отряде вольнонаемная, с год назад прибилась после бомбежки. Долго выхаживали, черенок лопаты при взрыве ей грудь пробил. Может, от того и цаца капризная, что титьки исковерканы. Губа за такие догадки хотел Федьке рожу начистить. И не ему одному.

Ульянка, разбитная грудастая прачка с острым языком и богатым жизненным опытом, просила в первые дни с выжималкой помочь. Губа рукоятку крутил и слушал: «Держись от Васьки подальше, с приветом она; в баню приходит последняя, может, и не моется вовсе, или