Битва за будущее - Юлия Александровна Зонис

Плясунов кудри пятерней взлохматил, скулами поводил, стукнул негромко кулаком по столу.

— Допекло тебя. Может, о переводе похлопотать? К нам, в батальон связи.

— Благодарю, конечно. Тут мое место. В разведке.

Никита взглянул на пустые лежаки вокруг. Бойцов во взводе кот наплакал. Повыбило. Из ночи в ночь на задание, как во сне по кругу бежим. Перед выходом погоны снимаем, на фотографии с письмами молимся — нехитрое богатство старшине сдаем. У солдатской книжечки листы серые, в коленкоре скрепка ржавая, группа крови чернилами. Вернулся — получи назад, нет — в штаб с оказией. За датой рождения будет дата выбытия и сто грамм наркомовских на помин души. Жизнь как миг, был — и нет тебя. На нейтральной полосе лежат разведчики, все без званий и должностей — одинаково мертвые. Тесно там — пусто тут. «Косторез» немецкий удачу на ноль помножил, снайпер точку поставил. Вот и все уравнение. Не прошли — исчезли.

«Скоро мой черед».

Плясунов курил, хмуро смотрел на огонек свечи и вдруг ожил:

— Не раскатать ли нам партийку боевую? Что скажешь, братишка? Будем биться в лоб, без кляуз, — улыбнулся хитро, — знаю я тебя, жулягу прожженного. Пассажиров до трусов раздевал, забыл? Доставай колоду! Или карт нет?! Не поверю!

Губа неуверенно кивнул.

— Признаю — было. И стиры есть. Но ты не пассажир, Плясун. Извини, не катаю я давно, так, изредка картинки разглядываю.

Помолчали. Засобирался гость — встал, ноги размял, хмыкнул в усы и предложил гимнастерками обменяться. «Себе еще достану». Обменялись, заправились. Плясунов по привычке на груди карман поискал — нет у солдатской гимнастерки карманов. Рукой махнул, пачку трофейных сигарет на стол бросил. «Подгон».

Никита проводить вышел. У коновязи за пригорком потоптались — «будь-давай», руки пожали, обнялись крепко — оказалось, попрощались навсегда. Простились. «Кукушка», сука, одной пулей двоих положил. Плясунова навылет, Никиту наизлет. Насвистела птичка певчая медальку свинцовую, жгучую. Схватились друг за друга, кровью харкнули и упали вместе. А разлетелись в разные стороны: один в госпиталь, другой в сырую землю.

Спас Никиту прорезной карман офицерский и дюралевый футлярчик с колодой в тридцать шесть карт.

В госпитале неделю бредил, пробитой грудью булькал. Ни жив, ни мертв. Как-то ночью Плясун пришел. Наголо бритый, худой, с черными кругами у глаз. Точь-в-точь как сосед выздоравливающий — в исподнем и босой. Присел на край кровати, одеяло поправил.

«Не успел я, братишка, жизни порадоваться. Ничего в этот мир не принес, ничего не оставил. И не поспоришь теперь, не переделаешь — поздно. А ты живи, Никитка, живи смерти назло. Научись хромую обманывать. У тебя получается».

Встал — сетка скрипнула, вышел в коридор — двери нараспашку, фертом замер — руки в боки, сизая луна за спиной, и пошел казачком по кругу, быстрее, быстрее.

«Ойся, ты ойся…»

Никита задохнулся и потерял сознание.

С той ночи будто новый календарь защелкал.

Был Никита — стал Губа. Боль в груди утихла, жар спал, аппетит проснулся зверский. Губа со шконки слез, и наполнилась жизнь интересом.

На харчах местных здоровье поправлять — тоска и сплошное разочарование. Долго не думая, бандерольку залетную вскрыл — вязаные носочки, варежки да шарфик прибрал. Такой комплект покойничку уже без надобности. У шоферюги из санроты обменял пустое барахлишко на бесценную вещь — новую хрустящую колоду. По-тихому карты подковал: парафином тузы зарядил, у литерок фаску снял, картинки царапинкой и точкой, маркерный листок тупым ножом по краям. Сработал тип-топ, чтобы на щуп, на слух и на глаз.

С помывки Губа тельник побольше выбрал, рукава по длине распустил, халатик фланелевый накинул и пошел по палатам шерсть рвать. Всегда скромно, ненавязчиво, на виду, у окна или под лампочкой.

— Привет, служивые. Вот в наследство картишки достались. Не подскажет ли кто, как их раскладывать?

Наивных нет — посмеялись, помялись, и колоду в замес. Можно в буру, терц, очко, хоть в дурачка, но на интерес. Люди разные, но всех азарт жжет, то ли от скуки, то ли от нужды к минутам рискованным. Немудрено: вчера под смертью ходили, а сегодня на курорте отдыхают. А повезет страждущим — так и спишут в тылы по ранению.

К каждому Губа правильный подход имел: кому пропуль для затравки, кому байку веселую, анекдотик томный. Никого до кишок не раздевал, всегда в меру — сала шмат, колбаску домашнюю, табачок, чай, безделушки трофейные, пару рубликов. На часы командирские, честно добытые, выменял водку и шоколад. Соседей горькой порадовал, чтобы злобу не таили. Сестричкам сладкое, чтобы не забывали перевязывать. Авторучку с золотым пером, портсигар серебряный, браслетик плетеный да пару колечек — прибрал до времени. Оно в госпитальных коридорах свой ход имеет.

Некстати Губа покурить вышел.

На широком крыльце знакомая суета — раненых подвезли. Тяжелых. Полуторки бортами хлопают, носилки стучат. Кто по ступенькам вверх, кто вниз. Двери настежь. Солдатики стонут, санитары матом кроют. Старшая медсестра подгоняет, покрикивает беззлобно. В сторонке военврач в мятом чепчике и распахнутом халате, рукава от крови пестрые. Жует мундштук папироски, руки в карманах — на марлевую маску пепел падает. Лицо рябое, черствое, как подсохший хлеб. С худобы нос клювом торчит, кадык острым сучком выпирает.

— Сами справятся. Ты ко мне вечером зайди, — сказал тихо и вроде мимо, но кому еще, кроме Губы рядом никого. Окурок под сапог сбросил и ушел на сортировку.

Губа озадачено вслед кивнул. Обознался военврач? Знакомство точно не заводили. С чего вдруг у брюшного хирурга тихий интерес? Странно. Стукнул кто, что картишками шлепаю? Так не по адресу.

Вечером побрел в хирургию с дурным настроением, портсигар серебряный с собой прихватил.

Постучался, халатик фланелевый поправил и вошел в кабинет с докладом.

— Товарищ военврач, рядовой Губонин по вашему приказанию…

Окно фанерой заколочено — темень, настольная лампа чуть светит. Слева шкаф с башнями бумаг, справа кушетка с несвежей вдавленной подушкой. По центру за облупленным столом военврач в малиново-полосатых погонах майора. В углу на громоздком шнифере портрет Иосифа Виссарионовича. Припыленный. Непорядочек.

Военврач отмахнулся и на кушетку указал. Закурил.

— Стульев нет.

Губа на край присел, кулаками в колени уперся. Чего ждать? Напружинился.

— Комиссия через неделю будет, думаю, тебя на выписку определят, — начал майор и громыхнул ящиком стола. Сдвинул папки на столешнице и выложил в пятно света кривую, рваную жестянку.

— Давно хотел отдать. Твое?

Штуковину на столе Губа в секунду срисовал — дюралевый футлярчик, коий