Битва за будущее - Юлия Александровна Зонис

победу выпили, покушали. Щечки у Васили раскраснелись, Губу тоже в жар бросило. Гимнастерку расстегнул, табурет ближе сдвинул, ладонью по волосам хозяйке провел. Она руку мягко сбросила.

— У нас уговор!

— Я помню. А надо ли? Нам и без того хорошо.

Лицом развернулась, головой покачала — от прежнего задора в карих глазах ни следа. Только грусть. Встала, посуду сдвинула, свечу на лаковом столике зажгла.

— Моими листиками играть будем, — размахнула на скатерти колоду веером. Рубашки черные с мелкой сеточкой.

Губа за коньяком потянулся, так и завис над столом: вот те раз! Зазноба-то крученая. И кто теперь пассажир? Бутылку поднял и поставил, плюхнулся на табурет, руки на груди скрестил. Вспомнил Катьку Рыжую — воровскую маруху бедовую. По катранам крутилась как волчок, до трусов раздевала, да на щипке замазалась. По-горячему жизнь на кон поставила и влетела в три звездочки. Финку сердцем встретила.

Губа искоса на Василю глянул. Кто ты и что за тобой? Ладно! Черенок лопаты — не финка.

Колоду собрал, пролистал, выгнул в каскад, выгладил. Хорошо на руке лежат, можно расчесывать. Непривычно на вид, конечно, все масти черно-белые, и картинки в профиль как циклопы одноглазые.

На стене выключатель щелкнул — Губа прищурился.

— В темноте романтичней. Во что играть будем? Или ну его?

Василя свечу принесла, за угол стола табурет переставила.

— В двадцать одно.

— Банкуй.

Тасовала она колоду по-простому: из руки в руку, неуверенно, неловко, чуть не рассыпала. Не это ожидал увидеть Губа, удивился. Будто впервые размешивает. Однако сделала все правильно: снять дала, по одной карте раскинула, нижнюю картинкой вверх на колоде оставила — шестерка треф.

Губа потянулся за картой — Василя рукой остановила. Рука холодная, как ледышка.

— Подожди, Никита Петрович! Что у нас на кону?

— Так договорились же, — Губа не сдержал кривую усмешку. — На кон любовь и ласку ставим. Ты выиграешь…

— Это мои слова. Ты чем ответишь?

Губа нахмурился. А ведь она права: расслабился, ставку не объявил.

— Проиграю — твоим буду.

— Принимаю.

Карту поднял — восьмерка пик.

«Еще» — бубновая дама.

«Еще» — быть не может! Трефовый туз!

На Василю посмотрел внимательно, и тревожно стало — глаза прячет, над столом сгорбилась. Лицо бледное, измученное, будто постаревшее. Что случилось-то?

— Обрадую тебя, недотрога. У меня перебор! Значит, весь твой, навек.

Карты раскрыть не успел, Василя сорвалась с места — табурет опрокинулся, на колени упала рядом, руки давай целовать. Губу от такого сюрприза в дрожь бросило. Отвечать или успокаивать? И вдруг понял — плачет она, навзрыд. Обхватил за плечи, приподнять хотел…

Погасла свеча. Под руками уж нет никого. Только шорохи в темноте и едва слышно издалека: «Прости, Никита Петрович!»

Загорелась свеча… окопная. Губа глазам не поверил — сидит за дощатым столом в землянке. Напротив Витька Плясун черную колоду тасует — живой! Что за наваждение?!

— Привет, братишка. Здоровье-то как, поправил?

Губа отвечать не стал, по скамейке скользнул, к выходу метнулся. И утонул в густом тумане — вытянутых рук не видно. Вязкое марево. Не дышишь, а пьешь. На языке сластит и пахнет приторным ладаном. Два шага сделал… и в землянку вошел.

Плясун развернулся и огорченно покачал головой:

— Отсюда ходу нет.

— Где Василя?

— Забудь про нее.

— Да пошел ты!

Плясун из колоды карту выдернул, картинку показал — трефовый туз.

— Бесись не бесись, но ты в замазке. А карточный долг, братишка, отработать придется. Больно хитрый он у тебя, рубликом не измерить.

— Я с тобой в карты не шлепал.

— Верно. Но себя проиграл.

Плясун рукой по лицу провел, медленно — тенью ото лба к подбородку. Губа вздрогнул, знакомые глаза разглядел — Василя. И голос:

— Прости, Никита Петрович.

Ноги ватными сделались, к столу вернулся, присел.

— Она банковала?

Плясун фитилек свечи черной картой подравнял, поправил — ни подпалин на ней, ни копоти.

— Кто она?

— А кто ты? О себе подумай. Матушку вспомни.

— Ты к чему?

— Болеет она, на тот свет готовится.

— Врешь, паскуда!

— Хочешь поговорить? — по лицу Плясуна побежала тень: волосы седые к затылку прибраны, морщины на лбу и у глаз… дорожка мокрая на щеке.

Губа взглядом в стол уперся. Брежу, в припадке бьюсь, умер? Что со мной?

Плясун ворот у гимнастерки расстегнул, шнурок вытянул — на шнурке крестик.

— Узнаешь? С ним ты от смерти сбежал? Думал, обманул всех? Только удачу на груди носить надо, а не укладывать с барахлом в нычку. Не оценил, профукал. А как профукал, так и слегла твоя матушка.

— Откуда он у тебя?

— Ты знаешь! В подсобке твоя суженая присмотрела, — Плясун рассмеялся недобро.

Губа кулаком махнул — не достал, Плясун крестик спрятал.

— Ну, поговорим теперь?

— Говори.

— От смерти никто не убежит. Рано или поздно каждого достанет. Но везунчиков вроде тебя она любит, всех в лицо помнит. Особенно если за человеком материнская любовь и вера.

— Давай по теме. Кому должен и с кем делить?

— Смерти ты себя проиграл, перед ней и замазан. Можешь сейчас рассчитаться. — Плясун выложил на стол наган. — Только учти, матушку ты так не спасешь, она следом отправится. Или отработай — сам поживешь и, дай бог, мать здоровой увидишь.

— Что делать надо?

— Ошибки исправлять. Таких как ты, фартовых, со смертью знакомить. Сильно вы ее расстраиваете, — Плясун басисто хмыкнул, — работать нормально не даете.

— Я не мокрушник. Война войной, но убивать…

— И не надо! — перебил Плясун, выбрал из колоды четырех тузов и раскинул на столе. — Просто отметишь человечка карточкой. Удача мимо пройдет.

— Какого человечка? Где я его найду?

— Кожей почувствуешь. — Плясун опять рассмеялся. — Когда он рядом будет. Тут главное — не ошибиться с выбором, а то должок не спишут. И не затягивать с исполнением — здоровье, сам понимаешь, не у всех железное.

— И сколько мне таких?..

— Тридцать шесть карт в колоде — тут, думаю, все понятно. Отыгранная карта сама исчезнет. Всю колоду в отбой отправишь — долг закроешь. Начинать можно с любой. Хоть с тузов.

Плясун колоду собрал, перетасовал и в центр стола положил.

— Ну что, берешься?

За полночь очнулся Губа на госпитальном крыльце с недопитой бутылкой коньяка и черной колодой в тридцать шесть карт.

* * *

Кто из них?

Губа сидел на земле, прислонившись спиной к березе. Пустой, раздавленный, с едва уловимым отголоском злости.

На кого?

Рыжов кулаком в глаз заехал — было за что. Круглов блатарем психованным назвал — прав по-своему. Старшина смотрит осуждающе — имеет основание. Дадабаев мертвый лежит — по ошибке!

Другой должен был умереть. Кто?