Битва за будущее - Юлия Александровна Зонис

больна по-женски; в комнатенку к себе никого не пускает, как сыч живет; ни фотографий родных, ни писем; водку не пьет; не по-русски бормочет — точно шпион засланный». Губа хмурился, молча валики проворачивал — «просто бабские склоки» — не хотел показаться грубым, терпел, но не вытерпел. Рукоятку дернул, конопатое лицо Ульянке водой забрызгал, развернулся и ушел. Та вслед плюнула.

«Бывает!» В остальном нормально сдружился.

Василя с каждым днем смотрела приветливей, но без сантиментов, не обнадеживала. И то ладно! Губа в дальней подсобке уголок присмотрел, за бутылями формальдегида гусарскую добычу спрятал — не утаишь же все под матрасом в палате. Знал, что Василя видела, но был уверен: не сдаст. И не ошибся.

«Своя деваха, правильная!»

Вот только как-то раз привиделась «правильная» в дурном сне: сидит в ночной рубашке перед зеркалом, волосы расчесывает, негромко стихи читает или молится — не поймешь. Темень вокруг, лишь одна свеча горит, плавится, на лаковый столик парафин стекает. Он фитилек поправил, пальцы обжег. Ярче сделалось. Василя замолчала. Подошел ближе, хотел со спины обнять, да в зеркало глянул, и похолодело все внутри: старуха в отражении мертво улыбается — на глазах бельмо, на лбу выжженный крест. Из груди палка торчит. «Не для вас мама ягодку растила!»

Заорал во сне бешеным голосом, всех соседей перебудил. Поворчали с пониманием — в палатах и не такое случается — захрапели по новой, а он до утра глаз не сомкнул. На Василю весь день смотреть боялся. По случаю проверил нычку в подсобке — на месте. «Приснится же!» Вскоре затерлось в памяти, поблекло. А заботы страхи развеяли.

Перед выпиской Губа дорогие подарки приготовил: пуховую шаль и нейлоновые чулки. Себя в образцовый порядок привел. Морду выскоблил, одеколоном брызнулся, Плясуна добрым словом вспомнил. Одолжил форму новую, приоделся, подпоясался, сапоги хромовые до блеска начистил. Сунул сверток под мышку, папироску зубами прикусил и пошел осанисто на хоздвор в последний прогон.

Василя с роскошных подарков не удержалась — восторженно ахнула и улыбкой расцвела. Даже напела что-то негромко.

— Разорился, разведка?!

Губа делано отмахнулся — пустое. Шаль на плечи ей уложил, оглядел — и заболело на сердце. То ли рана отозвалась, то ли жаром окатило. Сгоряча приобнять рискнул, да не вышло — ускользнула бестия.

— Ух, ретивый какой!

Губа откашлялся, ремешок солдатский поправил, руки в карманы убрал. Замер столбом, с пятки на носок качнулся.

— Попрощаться зашел.

— А ты не торопись, успеешь.

Василя руками развела — платок за спиной парусом распахнулся — по кругу прошлась, ухажера ловко бедром задела. На мгновение прильнула к мужской груди — в глазах искорки шальные вспыхнули, — обожгла горячим дыханием, по козырьку фуражки ногтем щелкнула.

— Хочешь меня?

Губа от изумления рот открыл, задохнулся, помычал, как телок заблудившийся. Краской залился. А потом как подкинуло — рыкнул, не сдерживаясь:

— Хочу!

Под потолком эхом отозвалось:

— Чу-у-у!

Ульянка мимо прошла, матюкнулась, по стиральному барабану корытом ударила — лицо злое — у виска пальцем покрутила: «Ку-ку! Шарики за бебики!» Дверью хлопнула и ушла на двор.

Василя залилась звонким смехом, конвертом с чулками помахала. Губа от волнения в карманах кулаки стиснул, каждую жилку в струну вытянул — оглох и ослеп, но все же отметил: «Впервые со мной смеется. И вся радость-то — платок да чулки. Или не в этом дело?»

Загадочное «или» к сердцу прилипло, заставило улыбнуться.

«Забыл уж, когда смеялся».

Василя с головы берет сдернула — волосы смоляной волной раскатились, взглянула с вызовом и сказала неожиданно серьезно:

— Если хочешь любви и ласки, Никита Петрович, выиграй меня!

— Это как?! — растерялся Губа.

— А как тебе привычно. В карты.

— Шутишь?

— Нет. Выиграешь — твоя буду.

Губа нервно хохотнул, не понимая, как себя вести и что дальше делать. Нашла забаву. В карты шпилить — не фокусы показывать. В чем подвох? А может, она в замазке у кого или в долги загнали? Это исправить можно. И ухватился за эту мысль, как за соломинку.

Василя за пустым стеллажом чулки примеряла, юбку подвернула, ненароком голую ножку выставила. Губа взгляд отвел: кровь в голову ударила. Из кармана колоду карт выдернул, перетасовал, складочкой пролистал, одной рукой ловкую врезку сделал. Неправильно это, не так представлялось. Только до краев радостью наполнился, а теперь схлынуло, закружило, будто на воровскую малину пьяного выплеснуло. Любовь на кону. Знакомо до изжоги! Как там Ульянка ругалась — шарики за бебики? В точку!

— Выиграешь — твоя буду, — повторила Василя, складывая чулки обратно в конверт, — а проиграешь — моим станешь. Решай, Никита Петрович!

Губа слушал, но не услышал, задал ненужный вопрос:

— С кем играть? — и голосу своему удивился: деловой, жесткий — прежний!

— Эх, разведка! Со мной, конечно.

Шкаф за выцветшей шторкой, стол и табуретки — одинаково неуклюжие, темное зарешеченное окно, односпальная кровать, похожая на госпитальную кушетку. На стене умывальник, рядом лаковый столик с огарком свечи. Вот и все нехитрое домашнее хозяйство. Неуютная комната. Как кабинет недавнего знакомца — военврача хирурга. Разве что пахнет здесь не табаком, а мылом. И прибрано. Постель чистая, полы выскоблены.

Губа прислушался — тихо по соседству, будто вымерла общага, лишь с конца коридора, из кухни, негромко доносится ругань Ульянки. Шальная бабешка. Оживляет обстановку.

К умывальнику подошел, лицо сполоснул. Вода по пустому тазику застучала, как автоматная очередь по жестяному забору. Насквозь пробьет. Уже пробила, прямо в грудь! Полотенце поискал, не нашел и рукавом вытерся. Тревожно на душе, паскудно. Развернуться бы да откланяться.

Шагнул к двери, но у застеленной кровати остановился. Увидел Василю — обнаженную, манящую.

Покрывало откинул, в подушку лицом уткнулся. Запах сладкий, терпкий, подобно душному ладану. Или перебродившей медовухи. Тут же о доме вспомнилось: матушка в церковь на службу, батя в подпол за брагой. Эх, далеко это все, не дотянешься. Водки бы выпить сейчас, маяту развеять. А то словно очередь занял… за чудом, и увяз по уши. Только разве оно случится — чудо? Не такое оно, а может, не та голова думает.

Стукнула дверь. Василя спиной вошла, в руках разнос с тарелками. Картошка, лучок, хлебушек, рыбка жареная, кислая капуста горкою. Сама в домашнем — юбочка по бедрам, кофточка по талии, чулочки, туфельки. Губа засмотрелся.

— Голодный? Чая принести?

— Мне бы покрепче чего.

Выставила посуду на стол и в шкаф заглянула. Как по волшебству армянский коньяк появился. Губа присвистнул, бутылку покрутил — этикетка пыльная, сургучная пробка целехонька.

— Откуда такое добро?

— Не спрашивай.

— Не буду, — а сердце кольнуло.

За стол сели рядом, за