Оперативник с ИИ. Том 3 - Рафаэль Дамиров

Пальцы Степаныча дрогнули, когда он спешно чиркал еще одной спичкой, зажигая новую сигарету.

— Крот — это однозначно плохо, — пробурчал он, отворачиваясь к окну и прикуривая, — это очень плохо.

Я стоял, не сводя с него глаз, и видел, как дрожат у него пальцы, как он затягивается глубоко, жадно, будто не дым втягивает, а пытается надышаться и заглушить в себе что-то давнее, больное.

— Так вот, — сказал я, делая еще шаг ближе, — никто меня не уволил. Я должен был выйти на Старожилова. Для этого устроился к нему на работу. Но получилось так, что меня сегодня чуть не убили, потому что… как раз потому, что меня кто-то слил. Не знаешь, кто, Степаныч?

Он явно слушал меня очень внимательно, улавливал каждую деталь, мой голос, будто бы нечаянные паузы, всё — но в ответ только качнул головой, глядя мимо меня, куда-то в облезлую стену.

— Не знаю.

— А я знаю, — сказал я, глядя прямо ему в глаза. — Меня слил крот.

Степаныча передернуло, будто мое слово ударило его кнутом по спине. Он опустил взгляд, сигарета дрогнула в пальцах, пепел сорвался и упал в горшок, где уже давно вместо земли была одна сплошная гарь.

— Что тебе надо? — пробормотал он, не поднимая глаз.

— Скажи, где может прятаться Старожилов, — проговорил я. — Прошу, скажи.

— Ты не сможешь взять его один.

— Это мое дело, — рявкнул я и хлопнул кулаком по подоконнику. — Скажи.

Степаныч сглотнул, сжал губы, потом вдруг выдохнул каким-то совсем чужим, жалким голосом:

— Прости.

Я даже не сразу понял, что услышал.

— Чего? За что?

— Я же знал, что Старожилов убил твоего отца, — проговорил он глухо, — но я… тогда так и спустил все это на тормозах.

— Ты? — я шагнул к нему, не веря, и в следующий миг уже схватил его за грудки. — Ты знал? Как… Ты!

Я тряхнул Румянцева так, что у него голова мотнулась назад, потянул ещё ближе к подоконнику, перегнул через раскрытое окно, так что ему оставалось только качнуться и полететь вниз, на серый двор, где курили пэпээсники и скучал дежурный УАЗ. Но он даже не сопротивлялся.

И самое страшное было не это. Старый опер даже не испугался.

Не потому, что он не боялся меня. Не потому, что не чувствовал опасности. Всё дело было в том, что сам он был как тот надломленный кривой фикус на окне, в почву вокруг которого годами вминали окурки. Много лет его уже не радовала жизнь, и он не рос, а доживал на этом подоконнике, в пыли, в копоти, в прокуренном полусвете. Вот и Степаныч, похоже, давно уже не жил, а просто существовал.

Мотал годы с этой тайной, как с камнем на сердце, от которого невозможно избавиться.

— Зачем? — выдохнул я ему в лицо. — Почему? Вы же были друзьями.

Он закрыл глаза, уголок рта нервно дернулся.

— Прости, Фомин, — проговорил он, с трудом выталкивая слова. — Моя дочь… На той фотографии, что ты мне показывал, там, где мы втроем, я, твой отец и Старожилов… мы обмывали ее рождение. Помнишь, я тебе про нее рассказывал? Она очень болела. Девяностые, сам понимаешь. Ей могла помочь только платная клиника, а сам знаешь, какая у ментов была зарплата. Нужна была операция за границей. Где деньги взять было тогда, у кого занять? Только грязные деньги Старожилова спасли ей жизнь.

Он сказал это глухо, почти не шевеля губами,

— Она осталась жить, — проговорил Степаныч, глядя куда-то мимо меня, отвернув голову в серый двор за окном, где болтался на ветру клочок старой газеты, — а я в тот день перестал. Будто из меня вынули эту самую жизнь. И с этой тайной я иду все эти годы. Я думаю… Я столько раз корил себя, что и словами не сказать, только я… уже ничего не мог сделать. Мне бы, после всего, и не поверили. Нет, я мог бы взять пистолет и пристрелить Старожилова, только скажи: кому бы от этого стало лучше? Твоего отца уже было не вернуть.

Он помолчал, шевеля губами, будто бы из последних сил подбирая нужные слова.

— Нет, нет, я не участвовал в убийстве, — продолжил он, вскинув на меня мутные, измученные глаза, — нет. Я лишь потом подчищал улики. Прости, сложное было время. Моя дочь… Она ничего не знает, но в ней вся моя жизнь. Я вот хочу дедом стать. Если ты выкинешь меня в окошко, я не дождусь внука. Но, знаешь, я вполне тебя пойму.

— Гад, — выдохнул я и оттолкнул его от окна.

Он ударился бедром о край стола, пошатнулся, но устоял, а я отошел на шаг, потому что иначе и правда мог вмазать ему так, что этот фикус остался бы последним свидетелем его исповеди.

— Черт… — я провел ладонью по лицу, пытаясь переварить услышанное, — поверить не могу. Ты… Так это ты крот.

Степаныч быстро замотал головой быстро.

— Я не крот, — сказал он хрипло, — я дал слабину тогда, да. Но я не сливал тебя сейчас Старожилову. То, что мы не общаемся, это правда. Но вот ты спрашивал, и… у него есть яхта. Она… Старая яхта, законсервированная. Оформлена не на него, по документам числится как плавбаза. Она может уйти в любое время. Там, насколько я знаю, Старожилов может спрятаться надолго.

— Яхта? — переспросил я.

— Да, — кивнул он с неожиданной поспешностью, словно рад был наконец-то выковырнуть из себя хоть что-то полезное. — На старом причале, в речпорту. Серая большая яхта.

— Он мог туда уйти, — согласился я, — потому что везде уже обложили. Посты выставлены, город шерстят. На колесах он теперь вряд ли выйдет, только реку никто не перекрывал. По воде Старожилов может уйти.

Вот теперь картинка и правда стала складываться. Вот куда Старожилов мог исчезнуть. Как говорится, кануть в воду.

— Спасибо, — сказал я, уже разворачиваясь к двери. — Я тебя не оправдываю, я тебя не простил, но… спасибо.

На этом я развернулся и шагнул прочь из кабинета.

— Погоди, Фомин, ты куда? — крикнул он мне в спину, и в голосе снова прорезался привычный начальственный тон.