Городской голова. Том 1 - Роман Тард

Сычёв смотрел на меня. Долго. Потом — очень тихо сказал:

— Вы правы-с, Павел Андреевич. Это — местные. Но «местные» в нижнем городе — это… другой разговор.

— Это разговор с Сапожниковым.

— С Сапожниковым-с.

— Фёдор Игнатьич, у него — лавка скобяных товаров, верно? На Кузнечной?

— Да-с. В конце Кузнечной, у самой реки. Лавка — честно говоря, скорее для виду, чем для дела. Там торгуют, но основной оборот Ефима Захаровича — не в лавке.

— Я зайду туда завтра. Утром.

Сычёв осторожно сказал:

— Павел Андреевич, позвольте заметить: Сапожников — человек… не простой. Мы с ним на одной стороне во время паводка были, верно, — но это было стихийное бедствие, и у него самого интерес был. А в обычных делах — это… договариваться с ним — это договариваться с тем, у кого руки в том, с чем городской голова не должен иметь дела.

— Я знаю, Фёдор Игнатьич. Но выбор у меня небольшой. Или я договариваюсь с Сапожниковым, и кражи прекращаются. Или я не договариваюсь, и кражи продолжаются, и купцы начинают подавать прошения в губернию, и губерния присылает следователя, и весь нижний город Бережанска превращается в поле боя между полицией и мещанами. А этого я допустить не могу. Нижний город — это мой электорат. — Я поймал себя на слове и поправился: — Мои люди. Те, за кого я отвечаю.

Сычёв посмотрел на меня с тем тихим интересом, с которым он в последнее время смотрел на меня примерно раз в неделю. «Электорат» — слово, которое он у меня уже слышал (Вебер сказал его в больнице, Сычёв, видимо, потом услышал от Вебера), — явно вошло в его внутренний словарь.

— Понимаю-с, Павел Андреевич. Только — возьмите с собой человека. На всякий случай.

— Ерофея возьму. Он крепкий. И меня знает. И — молчит.

— Согласен-с.

Двадцать девятого мая, в четверг, к десяти утра я спустился в нижний город. Ерофей остался с дрожками у моста через Лесной овраг — дальше дрожки не проезжали, улицы Кузнечной слободки были узкие и немощёные, и после паводка ещё не до конца просохшие.

Я пошёл пешком. Сюртук у меня был не самый лучший — нарочно выбрал потёртый, чтобы меньше выделяться, — но всё равно на фоне нижнего города я был как ворона среди голубей. Меня узнавали. Мужики на Кузнечной снимали шапки и кланялись — не подобострастно, а — обычно, как кланяются уважаемому человеку, который делит с ними одну улицу хотя бы на минуту. Бабы — перекрестившись, пропускали. Один мальчишка лет десяти — рыжий, веснушчатый, в рваной рубахе — подбежал ко мне и сказал, с тем серьёзным видом, с каким дети в такой ситуации сообщают важную новость:

— Дядька Павел Андреич, меня дядька Ефим звал вас проводить. Он в лавке. Я провожу.

Ефим. Сапожников. Он уже знал, что я иду. Город маленький, информация быстрее человека. Сычёв знает, что я спросил о лавке. Писари знают, потому что у Сычёва кабинет за тонкой дверью. Ерофей знает, потому что я ему сказал. И кто-то из них — или дворник у управы, или мальчишка-бегунок, или просто случайный свидетель у крыльца — передал в нижний город. А в нижнем городе Сапожников знает всё.

— Веди, — сказал я мальчишке.

Мы пошли по Кузнечной. Мальчишка шёл впереди — быстро, по-мышиному, шлёпая босыми пятками по деревянным мосткам. Дома мимо — покосившиеся, как я их помнил со своего первого похода сюда в марте, но — уже подновлённые после паводка: кое-где новые доски на фасадах, кое-где свежие ставни, кое-где наспех подведённые фундаменты. Следы работы, которую я не видел, но которая шла благодаря двумстам рублям, выделенным думой на вспоможение.

В самом конце Кузнечной, у поворота к реке, стояла лавка. Маленькая, одноэтажная, с вывеской, выцветшей до полной нечитаемости — только если прищуриться, можно было разобрать «Скобяной товаръ. Е. З. Сапожниковъ». Крыльцо — в две ступени, низкое. Дверь — в раме с железными скобами. Над дверью — колокольчик, который звякнул, когда я вошёл.

Внутри была — собственно лавка, и внутри была бедность, но бедность двух разных типов: одна — показная, для посетителей (пыльные полки со старыми замками, ржавыми петлями, тремя топорами, пачкой сапожных гвоздей, одной сковородой), и другая — настоящая, которую можно было почувствовать только носом: запах. Не запах скобяной лавки (масло, ржавчина, железо), а — запах места, где бывают люди, и люди эти не все на свежем воздухе живут: немного табака, немного пота, немного ещё чего-то такого, что я в Нижнеярске чуял в комнатах допроса. Это не была лавка. Это был — штаб.

За прилавком стоял Сапожников.

В той же поддёвке, что и на дамбе. Картуз — снят, лежал рядом на прилавке. Левое ухо — отрубленное наполовину — в утреннем свете, падающем из маленького окна за его спиной, виделось отчётливее, чем тогда, у воды. Лицо — как печёное яблоко — в мелкой, перекрёстной сети морщин. Глаза — молодые, насмешливые, всё видящие. Борода — подстриженная коротко.

Он улыбнулся — не широко, углами рта.

— Павел Андреич. Заходите. Гвоздей, значит.

— Гвоздей, — подтвердил я.

— А я думал — по душу мою.

Пауза. Мы оба улыбнулись — короткой, профессиональной улыбкой людей, понимающих друг друга без слов.

— Садитесь, — сказал Сапожников и кивнул на табурет у стены. — Серафимка, — это он мальчишке, который привёл меня, — беги, скажи Машке, чтобы самовар ставила. И сам не возвращайся — погуляй часок.

Серафимка выбежал. Звякнул колокольчик.

Я сел на табурет. Сапожников остался за прилавком — стоя. Лавка была пустая, и в пустой лавке нас было двое.

— Ефим Захарыч, — сказал я, — кражи на базаре.

— Знаю, Павел Андреич. Четыре за неделю. Пышкин, Завьялов, Никитин, Настасья. Рыбу Настасьину мне особенно жалко — Настасья баба хорошая, вас уважает.

— Ваши люди?

Сапожников посмотрел на меня. Долго. В его молодых глазах — за морщинистым яблочным лицом — была не обида, не настороженность, а — что-то похожее на удовольствие человека, которому задали прямой и честный вопрос.

— Обижаете, Павел Андреич, — сказал он ровно. — Мои — не на базаре работают. Мои — серьёзнее. У меня — три человека, которые держат пристань (это в моём смысле «держат», то