Городской голова. Том 1 - Роман Тард

— Не забывайте, Павел Андреич. Если что — заходите. Гвозди у меня всегда есть.

Я вышел из лавки. Мимо прошла баба с коромыслом — посмотрела на меня и быстро отвернулась. В нижнем городе я был редким гостем, и каждый мой выход вызывал обсуждения: что делает, куда идёт, с кем говорит. К вечеру о том, что я заходил в лавку Сапожникова, знала половина Кузнечной. К ночи — весь нижний город.

По дороге к Ерофею я думал: я только что заключил сделку с человеком, которого в нормальной системе судов двадцать первого века я должен был бы посадить. Не потому что он убийца, а потому что он — скупщик краденого, ростовщик для бедноты и «авторитет» в криминальном смысле. По Уложению о наказаниях тысяча восемьсот восемьдесят первого года — он тоже подлежал аресту, хотя бы формально. А я — городской голова, чиновник, лицо, обязанное соблюдать закон, — пожал ему руку и договорился о соблюдении взаимного нейтралитета.

Блестящее начало карьеры, как сказал бы Геннадий Палыч в Нижнеярске.

Но — альтернатива была хуже. Альтернатива — это: ждать, пока кражи нарастут до такой степени, что купцы напишут в губернию, губерния пришлёт следователя, следователь начнёт допрашивать всех подряд, и половина нижнего города окажется в арестантских ротах. А вторая половина — затаится и озлобится. А озлобленный нижний город — это уже не тот электорат, который кормил меня с рук во время паводка. Это — яд.

Лучше — договориться с одним Сапожниковым и сохранить мир, чем принудить двух тысяч людей к послушанию через репрессии.

В Нижнеярске у меня был аналогичный случай в двадцать первом году — когда пригородный посёлок Южный начал ставить незаконные гаражи и огороды на муниципальной земле. Сначала мы с мэрией хотели всё снести. Потом — подумали, посчитали, оценили стоимость скандала (сюжет на местном телевидении, жалобы в федеральную прокуратуру, протесты бабушек с плакатами), и решили: договариваемся. Гаражи оформили как «временные сооружения». Огороды — через аренду за копейки. Посёлок остался доволен. Скандала не было. А закон… ну, закон был — гибким. В Нижнеярске, как и в Бережанске, закон всегда был гибким, когда дело касалось того, что важнее самого закона — сохранения порядка и живых людей на земле.

К вечеру двадцать девятого мая мне принесли новость: на базаре видели незнакомых мужчин — троих, — которые спешно собирали какие-то мешки и грузили на телегу. Телега тронулась по тракту на север, в сторону Нижнего Новгорода. Один из них — хромал на правую ногу (Сёмка Кривой, я догадался), и руки у него были в крови (видимо, упал или его кто-то подтолкнул).

Ни Кашин, ни Зубов этих троих не допрашивали. Телегу никто не останавливал. Они просто уехали.

Тридцатого мая — пятница — было тихо. На базаре — никаких краж.

Тридцать первого мая — суббота — тоже тихо.

Первого июня — воскресенье (заседания в управе не было, торговля на базаре шла как обычно) — тоже тихо. Ни одного прошения о пропажах.

Второго июня — понедельник — исправник Кашин пришёл в управу. Я его видел в коридоре. Он кивнул, зашёл в мой кабинет.

— Павел Андреевич.

— Иван Порфирьич.

— Кражи на базаре — прекратились. Последняя была двадцать пятого мая. За неделю — ни одной.

— Вижу.

— Зубов говорит — залётные ушли.

— Видимо, так.

Пауза. Кашин смотрел на меня. Красное лицо, усы, бритый подбородок, выправка бывшего кавалериста.

— Сами ушли-с?

— Сами, — сказал я. И встретил его взгляд спокойно.

Пауза.

— Павел Андреевич, — сказал Кашин, — я служу в полиции двадцать три года. Я узнаю, когда воры «сами уходят», и когда их «уходят». Это — разные вещи. Первое — очень редко. Второе — чаще. И в этот раз — мне кажется — было второе.

— Мне тоже так кажется, Иван Порфирьич.

— И вы знаете — кто их убрал?

Я посмотрел на него. И сказал честно — в той мере, в какой это было возможно:

— Иван Порфирьич, я могу вам сказать. Но мне кажется, вам лучше этого не знать. Потому что если вы будете знать, вам придётся действовать, а если вы будете действовать, — мы потеряем мир, который с таким трудом сохранили. Я ручаюсь — кражи прекратились и не возобновятся. Я ручаюсь, что никого не убивали, никому всерьёз не причинили вреда. Я ручаюсь, что то, что было сделано, — было сделано по… скажем так… практическому соглашению между людьми, которые отвечают за разные территории города.

Кашин слушал. Усы его — чуть шевельнулись. Потом — он сделал что-то, чего я не ожидал: улыбнулся. Коротко. Сухо, по-кавалерийски.

— Павел Андреевич, — сказал он, — я служу в полиции двадцать три года, я сказал. Из них пятнадцать — в Бережанске. И я не помню случая, чтобы городской голова заключал такие соглашения и результаты этих соглашений — приводили к прекращению краж. Обыкновенно бывает наоборот: голова пишет циркуляр, Зубов отчитывается, я составляю протоколы, воры продолжают воровать, мы все делаем вид, что работаем. А тут — всё работает. И я — не понимаю как. Но я не буду допытываться. Потому что если вы говорите «ручаюсь» — я вам верю.

— Благодарю, Иван Порфирьич.

— А касательно Зубова… — Кашин замолчал. — Я его перевожу. В следующем месяце. На пристанский стан, дальше вниз по реке. Там — тихо, торговли мало, и он будет меньше вреда приносить. Вместо него — приедет молодой человек, Добросклонов Алексей Степанович, только что из юнкеров. Прямой, честный, неопытный. Мы его подучим. Может быть — станет нормальным приставом.

— Это — хорошая новость, Иван Порфирьич.

— Это — не случайная новость. Я подумал-с о прошлом нашем разговоре, о том, как Зубов отсутствовал на дамбе, о том, что в городе стали говорить. И решил-с — хватит. Губернатор утвердил перевод неделю назад.

— Благодарю вас за доверие.

— Это не доверие, — сказал Кашин, — это здравый смысл. У меня под началом должны быть люди, которые работают. Зубов перестал работать. Значит — пора его менять.

Он встал. Кивнул. Вышел.

Я сидел за столом. И думал: Кашин знал. Не про Сапожникова конкретно, но — про механизм. Про то, что «кражи прекратились» само не бывает. И он выбрал — не допрашивать. Он выбрал — поверить мне на слово. И, что важнее, — использовать момент, чтобы убрать Зубова. Исправник