Городской голова. Том 1 - Роман Тард

class="p1">Пауза. Я смотрел на Сычёва — и не удивлялся. Почему-то я ждал этого с самого начала, и когда ждёшь плохого и оно приходит, — удивление сменяется каким-то странным спокойствием.

— Откуда эта информация, Фёдор Игнатьич?

— Из трактира «У Гордеева». Там-с… есть у меня человек, который иногда рассказывает мне за три копейки чая, кто к Тарасу Лукичу ходит и о чём разговоры. Не подслушивает — нельзя, двери толстые. Но видит и запоминает.

— И этот человек — надёжный?

— Надёжный-с. Я ему не доверяю-с безусловно, но в такого рода информации — он не врёт. У него нет интереса врать.

— Понятно.

Я встал. Подошёл к окну. За окном — июньский день, ясный, зелёный, с тем ранним летним светом, в котором всё выглядит чище, чем есть. И этот чистый свет совершенно не соответствовал тому, что происходило внутри моего кабинета и внутри моей головы.

Мельников донёс. Это было — не катастрофа, но приближение катастрофы. Потому что Мельников знал не то, что знал Сычёв. Мельников знал — изнутри схемы. Он знал конкретные суммы, конкретные даты, конкретные подряды, конкретные свои расписки, в которых стояло моё (стрешневское) имя рядом с его. И всё это он, несомненно, выложил Гордееву — потому что «выложить» было условием того, чтобы Гордеев его защитил. Трус не идёт к сильному с пустыми руками. Трус приходит с подношением: информацией, доказательствами, признаниями.

Теперь у Гордеева было — оружие. Конкретное оружие, по которому в Уложении о наказаниях прописаны конкретные сроки. И Гордеев, я не сомневался, в ближайшие дни найдёт способ этим оружием воспользоваться.

— Фёдор Игнатьич, — сказал я, — как вы думаете, когда Тарас Лукич захочет со мной встретиться?

Сычёв помолчал. Подсчитал в уме.

— На днях-с. Может — на этой неделе. Тарас Лукич — он не торопливый, но и не тянущий. Когда у него есть козырь — он его выкладывает в удобный для него момент. Мне кажется-с — он пришлёт к вам с приглашением. Не сам — слугу. На «разговор наедине». Вероятно — в свой трактир, в кабинет. Там — его территория, там — его правила.

— Да. Именно так я и думаю.

— Вы готовы, Павел Андреевич?

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня — с тем тихим, внимательным, беспокойным вниманием, с каким хорошие секретари смотрят на начальников, которых они научились уважать.

— Почти, Фёдор Игнатьич. Почти. Мне нужно ещё немного времени.

— На что?

— На подготовку козырей. Своих.

— Каких?

Я сел обратно за стол.

— Фёдор Игнатьич, — сказал я, — скажите мне — вы двенадцать лет в этой управе, вы знаете бумаги и документы. Вы, вероятно, видели или слышали о вещах, которые Тарас Лукич Гордеев делал — не совсем законно. Не с городской казной — тут я сам разобрался, — а с казной государственной или земской. Лесопилка его за городом — на какой земле она стоит? Трактирные сборы его трёх заведений — соответствуют ли они реальному обороту? Его баржевые товарищества — с кем оформлены и как?

Сычёв молчал. Долго. Потом — сказал очень тихо:

— Павел Андреевич-с, это опасный разговор. Не для меня — я уже сделал выбор, я на вашей стороне. Опасный — для вас, потому что если я сейчас начну рассказывать — и Тарас Лукич узнает, что я вам всё это рассказал, — меня уберут. А за мной — вы. А за вами — воскресная школа, кирпичный завод, вся ваша работа.

— Знаю. Но у меня нет выхода. Мне нужны бумаги — или хотя бы точные указания — к разговору с Гордеевым. Без них — я проиграю.

Сычёв помолчал. Снял пенсне. Долго протирал. Надел. Посмотрел в окно, где ласточки летали над Соборной площадью в том самом ранне-летнем свете. Потом — сказал медленно:

— Хорошо. Я вам расскажу. Но — с условием.

— Каким?

— Если вы после разговора с Тарасом Лукичом останетесь живы, — ну, то есть, не в буквальном смысле, а в смысле останетесь городским головой, — вы будете защищать меня и мою семью. У меня жена Пелагея Ниловна и три дочери, все замужем. Если что — вы их поддержите. Даже если Тарас Лукич меня уберёт.

— Фёдор Игнатьич, я клянусь: вашу семью я буду защищать, как свою собственную. Они не пропадут. Это — моё слово.

— Тогда слушайте.

Он наклонился ближе и начал говорить — тихо, быстро, профессионально, как говорят секретари, у которых много материала и мало времени:

— Лесопилка Гордеева. Пять вёрст к северу от города, на левом берегу Лесного ручья. Работает восемь лет. Стоит — официально — на арендованной Гордеевым у казны земле, три десятины, договор аренды имеется. Но-с: рубит лес — не со своей арендованной земли, на своих трёх десятинах лес вырублен давно. Рубит с соседнего казённого участка — Ново-Лыковской дачи, которая принадлежит лесному департаменту. Незаконные порубки — последние года четыре. Сколько леса ворованного через неё прошло — думаю, тысяч на двадцать. А может, и больше. За это, по Уложению, — тюрьма плюс возмещение ущерба в троекратном размере. Для Гордеева — катастрофа, минимум три-четыре года в уездной тюрьме, плюс штраф в шестьдесят тысяч, что для него, при всём его капитале, — очень чувствительно.

— Доказательства?

— Я слышал это от лесника Ново-Лыковской дачи, Архипа Сергеевича. Он знает, видит, обижен на Гордеева, потому что Гордеев ему платит мало, рублей пять в месяц, а должен бы больше, чтобы тот молчал. Если бы кто из губернии приехал с инспекцией и взял Архипа Сергеевича в свидетели — он рассказал бы всё, с удовольствием. Показаниями под присягой — суд бы состоялся.

Я записывал. На отдельном листе. Без имён — только пункты, суммы, схемы. Имена — в голове.

— Дальше. Трактирные сборы.

— Три трактира — «Якорь», «Волжский» и «У Гордеева». Налогообложение — через оценочный сбор городской управы. Я сам эти ведомости вёл-с. Оборот — заявленный Гордеевым: «Якорь» — примерно семь тысяч рублей в год, «Волжский» — пять, «У Гордеева» — шесть. Итого — восемнадцать тысяч-с. Фактический оборот — я знаю по собственным наблюдениям и по разговорам с кабачными половыми и торговцами вина: «Якорь» — не менее двадцати тысяч, «Волжский» — двенадцать, «У Гордеева» — восемнадцать. Итого — пятьдесят. Разница — тридцать две тысячи. Городской сбор — два процента, это шестьсот сорок рублей в год,