Городской голова. Том 1 - Роман Тард

Он провёл меня — через общий зал, через арочный проём, мимо кухни (оттуда пахнуло жареным и специями), вверх по лестнице на второй этаж, по коридору с тёмными дубовыми дверями, к самой дальней. Постучал. Открыл.

— Павел Андреевич, Тарас Лукич.

Кабинет был — просторный, не такой помпезный, как гостиная в доме Гордеева, но — деловой: стол с зелёным сукном, два кресла у стола, шкаф с книгами и папками, на стене — карта Бережанского уезда, в углу — икона Николая Чудотворца в серебряном окладе. Окно — выходило на задний двор. На столе — графин с водой, два стакана, графин потемнее (мадера?), ещё два стакана поменьше. И — папка. Чёрная, кожаная, небольшая, лежала на краю стола с моей стороны — словно Гордеев заранее подвинул её для меня.

Гордеев сидел за столом. В тёмном сюртуке — том самом, английском, я помнил, — с золотой цепью, с перстнем. Он встал при моём входе. Не из вежливости — по ритуалу. Городской голова — лицо первое в городе, и даже Гордеев должен был привстать при его появлении. Но — привстал коротко, без поклона.

— Павел Андреевич. Заходи.

«Ты». Как и в прошлый раз.

— Добрый вечер, Тарас Лукич.

Я подошёл к столу. Сел — на указанное кресло, напротив. Лакей бесшумно вышел и закрыл за собой дверь. Мы остались одни.

Гордеев смотрел на меня. Маленькие умные глаза — за мясистым лицом, в чёрной с сединой бороде, — смотрели спокойно. Не гневно. Не торжествующе. Ровно. Как смотрит опытный охотник, у которого зверь уже в ловушке, и теперь — только вопрос времени и техники.

— Выпьешь?

— Нет, Тарас Лукич. Благодарю.

— Всё так же — не пьёшь?

— Так же.

— Ну-с, как знаешь. — Он налил себе. Отпил. Поставил. — Тогда — к делу.

Он подвинул чёрную папку ко мне. Медленно.

— Открой.

Я открыл. Внутри — несколько листов бумаги. Не оригиналы — копии, сделанные от руки. Мельниковским почерком, я узнал: тот же, каким подписывались акты приёмки, которые я видел в папках Сычёва. Три листа.

Первый: «Передано городскому голове Стрешневу П. А. за подряд на мощение Торговой улицы — 600 рублей. 14 мая 1879». И ниже — подпись Мельникова.

Второй: «Передано городскому голове Стрешневу П. А. за подряд на ремонт ратуши — 450 рублей. 3 августа 1879». Подпись.

Третий: «Общая сумма неофициальных выплат городскому голове Стрешневу П. А. за период 1879–1881 — 4 470 рублей». Без подписи, но тем же почерком.

Я смотрел на эти три листа. Гордеев смотрел на меня. Лицо его — не двигалось.

— Узнаёшь?

— Узнаю.

— Не отрицаешь?

— Не отрицаю.

Это его, видимо, удивило. Он ждал отрицания. Ждал паники. Ждал, что я начну торговаться с самого начала. А я — признал сразу, ровно, без эмоций. Это нарушило его сценарий.

— Вот это, Павлуша, — сказал он, и бас его был тише, чем обычно, — твой конец. Если я отнесу это к исправнику — каторга. Не арестантские роты, не ссылка, — каторга. Должностное лицо, длящееся преступление, крупные суммы. Четыре с половиной тысячи — это серьёзная цифра, даже для губернского прокурора. А если отнесу в губернию, к самому губернатору, — каторга и позор на всю семью. На Аннушку. На Николая. На имя Стрешневых, которое они потом — будут носить как клеймо.

Он подождал. Дал мне время переварить.

— Теперь слушай, — продолжил он. — Или ты работаешь, как раньше. С уважением к тем, кто тебя в головы поставил. Подписываешь подряды, которые я тебе даю. Получаешь свою долю, которая, между прочим, немаленькая. Не мешаешь моим делам. Мы — возвращаемся к прежней жизни, как будто никакой дамбы, никакого твоего «морализаторства» в думе, никакого Сычёва, бегающего по ведомостям, — не было. Или… — он сделал паузу, — или я уничтожаю тебя. Полностью. До основания. За две недели. Бумаги — в губернию. Дело — в прокуратуру. А Аннушка твоя — с братом — пойдут побираться. Это — не угроза, Павлуша. Это — описание того, что будет. Выбирай.

Я сидел молча. Внутри у меня — я чувствовал — был холод. Настоящий. Не страх, а — та особая отстранённость, которая приходит в момент, когда ставки максимальные и отступать некуда. Этот холод я помнил по Нижнеярску — когда на совещании с губернатором в двадцать третьем году решался вопрос о банкротстве крупного МУП и о моей личной роли в проверках. Тогда тоже — внутри был холод. И тогда тоже — я победил.

— Тарас Лукич, — сказал я, и голос у меня был ровный, без дрожи, — спасибо, что показали мне ваши бумаги. Теперь позвольте и мне показать вам мои.

Он посмотрел на меня с секундным замешательством. Не ждал такой реакции.

— Какие твои?

— У меня, — сказал я, доставая из внутреннего кармана сложенный вдвое лист — на нём ничего не было написано, это был блеф, но Гордеев этого не знал, — тоже есть кое-что. Я, как вы знаете, за три месяца успел многое разобрать в делах этого города. Не только свои дела — прежние. Но и — ваши.

— Мои?

— Ваши, Тарас Лукич. Три пункта.

Я говорил медленно. Не торопясь. Голос — ровный, без нажима, без торжества. Как я говорил в Нижнеярске, когда нужно было убедить совершенно чужого губернского чиновника, что он имеет дело не с просителем, а с партнёром. Тон — решающий. Тон должен звучать так, как будто всё, что я говорю, — это уже факт, а не угроза.

— Пункт первый. Ваша лесопилка. Пять вёрст к северу, на Лесном ручье. Восемь лет работы. Арендованная земля — три десятины. Но рубите вы — не свою арендованную землю. Вы рубите казённый лес, Ново-Лыковскую дачу. Незаконные порубки — четыре года минимум. Оценочная стоимость ворованного леса — более двадцати тысяч рублей. По Уложению о наказаниях — статья о нарушении казённых лесных угодий, плюс кража государственного имущества, плюс длящееся деяние. Это — три года тюрьмы, плюс штраф в троекратном размере от стоимости. Шестьдесят тысяч — и тюрьма.

Гордеев смотрел на меня. Лицо его — не дрогнуло. Но маленькие глаза — стали ещё меньше. Сузились.

— Продолжаю. Пункт второй. Ваши три трактира. «Якорь», «Волжский» и этот, в котором мы с вами сидим, — «У Гордеева». По ведомостям оценочного сбора в городской