Городской голова. Том 1 - Роман Тард

Я отхлебнул чая. Горячий, крепкий, с мёдом. Потом — посмотрел на Морозкина и сказал то, ради чего приехал:

— Савва Парфёнович, мне нужен союзник. Настоящий. Не на день и не на случай — на годы. Я собираюсь изменить этот город. Всерьёз. Не косметически. Не «немного улучшить». А — основательно: новая инфраструктура, новые институты, новая экономика. Я понимаю, что звучит нескромно. Но я это говорю честно. И я — не смогу один. Никто — не смог бы один. Мне нужен человек, который будет со мной не на словах, а на делах. И — на риске.

Морозкин слушал. Молча. Без эмоций. Только голубые глаза — внимательные, немигающие — смотрели мне прямо в лицо.

— Что вы предлагаете?

— Я предлагаю — кирпичный завод. На паях. Пятьдесят на пятьдесят. Я — вношу организацию, переговоры с казной, аренду земли, подбор инженера, маркетинг (то есть — договорённости о сбыте). Вы — вносите капитал. Двадцать тысяч рублей. Я — добавлю остальные пять-десять, из своих или из занятых под проект. Завод — первое крупное промышленное предприятие в Бережанске. Печь Гофмана, немецкая технология, окупаемость — два-три года, после — чистая прибыль примерно по шесть тысяч в год каждому из нас. И это — только начало. Если завод пойдёт — я уже знаю, что дальше. Дальше — стекольное производство. Дальше — механические мастерские. Бережанск может стать — за десять-пятнадцать лет — не уездным захолустьем, а — промышленным центром волжского края. Это не мечта. Это — расчёт.

Морозкин молчал. Я видел, как за его глазами идёт та же самая работа, что и у Сычёва, у Вебера, у Краснова, — только у Морозкина эта работа была самой трудной, потому что у него на весах была самая большая ставка: двадцать тысяч рублей. Не имя. Не репутация. Не должность. Деньги. Настоящие, заработанные, накопленные за годы купеческого труда.

— Вы хотите, чтобы я вложил двадцать тысяч в ваш проект, — сказал он медленно, — в проект, который ещё не существует. В котором нет ни инженера, ни печи, ни рабочих. Только — глина в Глинках, о которой все знают, и ваша идея, которая, простите, звучит убедительно, но — это всё-таки идея, а не работающий завод.

— Да.

— И что вам нужно от меня, кроме денег?

Я подумал. Сказал то, что было самой сутью:

— Мне нужно ваше слово. Что вы — со мной. Не на этот проект, а — в целом. Как партнёр. Как соратник. Как человек, который, если со мной что-то случится, — достроит завод без меня. Как тот, кто будет стоять рядом в думе, когда начнутся следующие схватки с Гордеевым. Как тот, к кому я могу прийти в одиннадцать вечера без записки и сказать «мне нужна помощь» — и получить её.

Морозкин смотрел на меня долго. Очень долго. Наверное — полторы минуты, которые для меня тянулись как полчаса. Потом — сказал тихо:

— Слово — дороже денег, Павел Андреевич.

— Я знаю. Поэтому и прошу. Деньги — можно занять. Слово — нельзя.

Он помолчал ещё. Потом — встал. Подошёл к окну. Посмотрел в темнеющее небо над Бережанском. Потом — обернулся ко мне.

— Павел Андреевич, я — старообрядец поморского согласия. Мы дорожим словом больше, чем люди других толков. Для нас слово — это то, что связывает человека и с общиной, и с Богом. Поэтому я — не могу дать слово быстро. Мне нужно подумать. Посоветоваться — не с людьми, нет, у меня среди людей совета нет: в Бережанске нет никого, кто бы мог мне дать совет по такому делу. С собой. Со своей совестью. Со своей верой. С памятью об отце и деде, которые тоже торговали, но никогда не вступали в такие крупные партнёрства — они всегда держались сами по себе, и именно поэтому наша семья до сих пор существует.

Я кивнул. Я не собирался торопить.

— Сколько вам нужно времени?

— Три дня. Я дам ответ через три дня. Приходите — или я приду. Договорились?

— Договорились.

— И, Павел Андреевич — знайте. Я уважаю вас больше, чем любого человека, которого встретил за последние десять лет. Я видел, как вы работаете. Я видел ваш паводок. Я видел, как вы разговариваете с людьми — и с купцами, и с крестьянами, и со мной. Я видел, что вы — честный и — редкость ещё большая — что вы думаете не только о своей пользе. Это — уже очень многое. Но — три дня. Мне нужно понять — я готов это делать не как торговец, а как соратник. Это — разные вещи.

— Понимаю, Савва Парфёнович.

— Тогда — до пятницы.

Мы пожали руки. Его рукопожатие — было твёрдое, честное, но в нём была та особая старообрядческая сдержанность, которая говорила: «Я не дал слово, пока не дал». Он проводил меня до двери. У двери — ещё раз посмотрел на меня и сказал:

— Павел Андреевич, я — вам верю. Уже сейчас. То, что я думаю три дня, — это не потому, что я вам не верю. Это потому, что я хочу дать слово на всю жизнь. А такое слово — не даётся за час разговора.

— Я понимаю.

Я вышел на лестницу. Спустился. Ерофей ждал у дрожек.

— Домой?

— Домой.

Мы поехали. По тёмной Торговой, мимо закрытых лавок, мимо Соборной площади, к моему дому. Я сидел в дрожках, и руки мои — наконец — перестали дрожать. Не от успокоения — от усталости. Сегодня я выдержал два самых тяжёлых разговора за все девяносто два дня в этом теле. С Гордеевым — и с Морозкиным. Первый — боем. Второй — просьбой.

И в обоих — я, кажется, добился того, чего хотел.

Перемирие с Гордеевым — до лета. Год.

Слово Морозкина — через три дня. Или «да», или «нет», но я знал: скорее «да». Потому что Морозкин — человек, который, если уже пришёл к тебе в дом с бочкой керосина без подписи, — уже сделал выбор. Три дня — это только формальность для его собственной совести.

А если «да» — то у меня будет двадцать тысяч рублей на кирпичный завод. И — соратник. Настоящий.

И это будет — впервые за все девяносто два дня — не