Городской голова. Том 1 - Роман Тард

управе — общий заявленный оборот восемнадцать тысяч в год. Фактический оборот — по данным людей, которые в этих трактирах работают, и по сравнению с оборотами аналогичных заведений в соседних уездах, — около пятидесяти тысяч. Разница — тридцать две тысячи. Занижение — умышленное. За восемь лет — недоплата городских сборов около пяти тысяч. По Уложению — штраф в двадцатикратном размере, плюс конфискация с аукциона в пользу казны. Сто тысяч штрафа — и потеря всех трёх трактиров.

Рука Гордеева — впервые за весь разговор — дрогнула. Едва заметно. Он потянулся к графину с мадерой, налил ещё. Отпил. Поставил.

— Пункт третий. Ваши баржевые товарищества. «Братья Иванюковы и Гордеев». «Волжское торговое общество». Ваши доли в обоих — оформлены не на вас лично. А на вашего зятя, Михаила Егоровича Мальцева, чиновника Министерства внутренних дел. Это — обычная схема. Законная в узком смысле, но — вызывающая вопросы в широком. Потому что Мальцев — чиновник на жаловании три тысячи в год, а доход от этих долей — по моим расчётам — около восьми тысяч. Если в Петербурге, в Министерстве, кто-то заинтересуется — почему у чиновника такой доход из источника, не связанного со службой, — будет дознание. Возможно — с участием Третьего отделения. Как вы понимаете, в нынешнее время, после убийства государя, когда всех проверяют, — такие вопросы — неприятны. Для Мальцева — это потеря должности, возможно — репутации. Для вас — потеря доли, полная.

Я замолчал. Гордеев — сидел неподвижно. Лицо — багровело, медленно, как приливающая кровь. Но глаза — я следил за глазами — оставались спокойными. Холодными. Это был опасный знак: злой, но не потерявший контроля человек — опаснее паникующего.

— Ты блефуешь, Павлуша, — сказал он наконец. Ровно.

— Проверьте, Тарас Лукич. Наведите справки. Пошлите к Ново-Лыковской даче — там есть лесник, с которым вам, возможно, не стоит надолго оставлять наедине инспектора. Пошлите вашего доверенного в Петербург — узнать, как оформлены доли в товариществах. Пошлите кого-нибудь в ваш собственный трактир «Якорь» подслушать, сколько там в действительности проходит денег в день. Проверяйте. У вас есть неделя. Если окажется, что я блефую, — вы тем временем отнесёте свои три листочка к исправнику или в губернию, и покончите со мной. А если окажется, что я не блефую, — у нас с вами будет другой разговор.

Пауза. Долгая.

Я не мигал. Смотрел ему в глаза. В Нижнеярске, в том памятном совещании двадцать третьего года, я двенадцать минут не мигая смотрел в глаза первому вице-губернатору, пока он решал, поддержать ли его нашу позицию по банкротству МУПа. Я тогда победил. Опыт выдержки в глазной дуэли — полезен в любом веке.

Гордеев — первым отвёл взгляд. Не сильно. Чуть-чуть. Посмотрел в свой стакан. Потом — снова на меня.

— Значит, — сказал он, — война.

— Нет, Тарас Лукич. Это вы — решаете. Я — предлагаю мир.

— Мир?

— Мир. Каждый — на своей территории. Вы — не лезете в мои дела. Я — не трогаю ваши. Я не отдаю никаких бумаг в прокуратуру, в губернию, в Министерство. Вы — не отдаёте ваших. Мы — оба держим свои козыри в кармане, и эти козыри служат гарантией взаимного нейтралитета.

— Пока?

— Пока.

— «Пока» — это нехорошее слово, Павлуша. Это «пока» — оно значит «до поры до времени». А время меняется.

— Время меняется, Тарас Лукич. И я — меняюсь. И город — меняется. Вы это видите не хуже меня. Город растёт. Места — хватит обоим. Вам — торговля, пристани, трактиры, ваш мир. Мне — городское хозяйство, школы, больницы, дамба и мой мир. Мы не обязаны любить друг друга. Мы обязаны — не мешать. Это — реально. Это — честно. И это — единственный исход, при котором никто из нас не теряет всё.

Гордеев молчал. Смотрел на свой стакан с мадерой. Потом — на меня. Потом — снова на стакан.

— А Мельников? — спросил он вдруг.

— Что — Мельников?

— Он у тебя — виноват. Он ко мне пришёл, он тебя сдал. Если я с тобой заключу мир — ты его не тронешь?

— Не трону. — Я пожал плечами. — Он — трус, не злодей. С трусами я не воюю.

Пауза.

Потом — Гордеев сделал то, чего я не ожидал. Он рассмеялся. Коротко, сухо, одним «хр». Как будто что-то застряло в горле и вышло наружу.

— Павлуша, — сказал он, и в голосе его была — впервые — какая-то усталая нота, — ты — не тот, кто ты был. Мы с тобой десять лет были знакомы, и ты — не такой был. Ты был — слабый. Податливый. Вот прямо перед тобой положишь бумагу, скажешь «подписывай» — подпишешь. А теперь — ты другой. И я — не знаю, что с тобой случилось в этом марте. И не хочу знать. Но я вижу: с тобой как с прежним — не получится. Ты не прежний.

— Не прежний.

— Хорошо. Мир. До лета будущего года — точно. Дальше — посмотрим. Если ты будешь вести себя разумно — мир продлим. Если начнёшь меня стеснять — «пока» закончится, и ты это узнаешь первым. Договорились?

— Договорились, Тарас Лукич.

— Давай.

Он протянул руку — толстую, в перстнях. Я протянул свою. Мы пожали. Рукопожатие было крепким, как в первый раз, но на этот раз — в нём не было попытки сломать пальцы, что я ожидал. Просто — крепкое. Деловое.

— И ещё, Павлуша. Три листочка эти — остаются у меня. На всякий случай. И твоё заявление об моих делах — остаётся у тебя. Симметрично. Это — не недоверие. Это — страховка.

— Понимаю.

— Ну, тогда иди. И не доводи до крайности. Я терпеливый, но у меня терпение — не бесконечное.

Я встал. Поклонился — короче, чем в первый раз, но достаточно, чтобы было понятно: уважение признано. Пошёл к двери.

У двери — обернулся:

— Тарас Лукич. Одно последнее — не как угроза, а как информация. Ту землю, которую ваш зять Козлов когда-то купил у города — три десятины у Лесного оврага. Она вернулась в городскую собственность. Юридически. Оформлено. Решение городской управы, с печатью.

Гордеев замер. Потом — медленно — поднял глаза. В них мелькнуло что-то, чего я не видел весь вечер: изумление.