Городской голова. Том 1 - Роман Тард

— Яков Елизарыч, а если в будущем году — ну, скажем, с осени — здесь начнут работы. Будут нанимать людей. Копать глину, возить, делать кирпич. Как вы думаете — крестьяне пойдут?

Яков Елизарыч посмотрел на меня — внимательно, с той крестьянской осторожностью, которая всегда видит подвох.

— Платить будут?

— Платить будем. По копейкам двадцать в день — для начала. Зимой и весной до пахоты — можно работать целыми месяцами. Летом — в пахоту и уборку — работа прервётся, как у всех. Осенью — после уборки — опять можно.

— Двадцать копеек, — повторил он. И подумал. — В уездном найме мы и за десять берём иной раз. А двадцать — это хорошее жалование. За двадцать копеек — пойдут. Не все, но многие. И молодёжь. У нас молодёжи мало в уезде работы, уходят в Казань или в Самару в поисках. Если тут будет — останутся.

— Вот. Это — то, что мне и было интересно узнать.

На обратном пути Морозкин уже откровенно сиял — в той сдержанной, старообрядческой манере, в которой он «сиял»: чуть больше говорил, чем по дороге туда, чуть более открыто смотрел, и один раз даже — засмеялся. Коротко, но искренне.

— Павел Андреевич, — сказал он, когда мы отъехали от деревни примерно на пять вёрст, — я теперь верю. Не на слово — а увидев. Глина — есть, в избытке. Место — есть, я покажу вам, и оно хорошее. Крестьяне — пойдут. Инженера — найдём через Вебера или через Казань. Деньги — у меня есть, я не блефую.

— Отлично.

— Но я хочу от вас — одного.

— Чего?

— Вашего слова, что если с вами — не дай Бог — что-то случится, я буду достраивать завод с вашей долей, и эта доля перейдёт к Анне и Николаю. В полном размере. Без оспаривания, без вмешательства родственников.

Я посмотрел на него. Это было — честное предложение, не шантаж и не подозрение. Это было — гарантия безопасности для моей семьи на случай, если со мной «что-то случится» — а в обстановке с Гордеевым, с Цукерманом, с охранным отделением, — «что-то случится» было реалистичной возможностью.

— Даю слово, Савва Парфёнович. И это — будет в нашем договоре.

— Хорошо.

— И я — прошу вас о том же. Если с вами что-то случится — я буду продолжать завод, и ваша доля — перейдёт к Устинье Прокопьевне и детям. В полном размере.

— Благодарю. Так и запишем.

Мы ехали дальше. Молча. Я смотрел на поля, на лес, на небо — и думал: вот оно. Вот — союз, который я строю все эти дни. Не на словах. На делах. На совместной поездке в Глинки, на рукопожатии над чертежом, на обещании позаботиться друг о друге после смерти. Это — не западная корпоративная партнёрка с акциями и совет директоров. Это — старорусское купеческое товарищество, построенное на слове и на общем деле.

И оно — в этой эпохе — могло быть прочнее, чем любой нотариально заверенный договор в двадцать первом веке. Потому что сломать его можно было только одним способом — сломав одного из двух людей, которые его заключили. А эти двое — Морозкин и я — оба были готовы стоять.

Вернувшись в Бережанск к вечеру, я высадил Морозкина у его дома и поехал дальше — сначала в управу (занести чертёж в папку), потом домой.

Домой я попал поздно — около девяти вечера, — и свет в окнах гостиной ещё горел. Глафира подала ужин (лёгкий — я не был голоден, устал от целого дня в поездке), и я сидел за столом, когда в гостиную вошла Анна.

— Папа. Я ждала.

— Что-то случилось?

— Хочу поговорить. Если вы не слишком устали.

— Не слишком. Садись.

Она села напротив меня. В простом тёмном платье, с волосами, собранными в пучок на затылке. В руках — сложенный лист бумаги. Письмо.

— Папа, я получила письмо. От Наташи Вершининой.

— Той подруги из Петербурга? Которая на курсах?

— Да. Она мне написала подробно. Про курсы — как устроены лекции, кто преподаёт, как живёт. Она живёт в общежитии для слушательниц, у них там восемь комнат, каждая — на четырёх девушек. Плата — пятнадцать рублей в месяц за комнату, плюс ещё пять за стол и постирку. Это — хорошие условия. И безопасно. И — недалеко от университета, где читают лекции.

— Недорого.

— Да. И она пишет — что можно поступить с сентября, если написать прошение к концу июля. Для тех, у кого есть свидетельство об окончании женского училища, — особых экзаменов нет, только собеседование с директором курсов. Это — формальность, она говорит. Они принимают всех, у кого есть свидетельство и кто может платить.

Она замолчала. Смотрела на меня — с тем внимательным, одновременно требовательным и робким взглядом, который я видел у неё только дважды за все три месяца: в тот день, когда она сказала «вы другой», и сейчас.

— Папа, вы думали? Как мы и договорились?

— Думал, Аннушка. Много думал. И — решил.

— Что?

— Поедешь в сентябре.

Она — на секунду замерла. Не потому, что не ожидала, — ожидала. А потому, что услышать это вслух — это другое, чем думать об этом. Это как прыжок: в голове ты готов, а тело всё равно не верит до последнего момента.

— Правда?

— Правда.

— Вы — серьёзно?

— Абсолютно серьёзно. Но — на условиях. Слушай.

Она слушала. Руки — сжаты на коленях. Глаза — широко открыты.

— Первое. Ты будешь жить в общежитии для слушательниц, как пишет Наташа. Никаких отдельных квартир, никаких «съёмных комнат у знакомых знакомых» — общежитие, с другими девушками, под наблюдением куратрисы, если такая есть. Это — условие безопасности: и моральной, и физической.

— Согласна.

— Второе. Ты будешь писать мне — раз в неделю. Подробные письма. Не «у меня всё хорошо», а — с деталями: что изучаешь, с кем общаешься, как проходит день, какие книги читаешь, какие лекции были интересные. Я хочу — участвовать в твоей жизни, даже через расстояние. А ты должна — помнить, что у тебя есть отец, который о тебе заботится.

— Согласна. Буду писать.

— Третье — и это самое важное, Аннушка. Петербург