Городской голова. Том 1 - Роман Тард

сейчас — сложный город. После убийства государя — там неспокойно. Полиция ищет народовольцев, охранное отделение проверяет всех, особенно студенчество. Среди слушательниц курсов — я не сомневаюсь — есть те, кто связан с кружками. Политическими. Некоторые — опасны. Некоторые — просто неосторожны. Я прошу: не связывайся с кружками. Ни с какими. Ни даже «из любопытства». Ни даже «ради подруг». Учись. Занимайся химией, физикой, биологией. Читай. Но — политика — не для тебя. Не сейчас. Не в эти годы.

— Папа… — Она посмотрела на меня с лёгкой обидой. — Я не ребёнок. Я понимаю, что опасно. Я не полезу в бомбы.

— Я не говорю про бомбы. Я говорю — про любые кружки. Даже самые безобидные. Любая группа, где обсуждают «как изменить Россию», «как помочь народу», «что делать», — это риск. Потому что такие группы — всегда под подозрением. И если в группе окажется провокатор (а провокаторы в каждой такой группе есть — я это знаю), — все её участники попадают в списки. И твоя жизнь — закончится, как только ты окажешься в списке. Университеты — закрыты. Карьера — невозможна. Брак — сложен, потому что никто не захочет родниться с политически неблагонадёжной. Всё — рухнет. Из-за одного безобидного кружка, в котором ты пила чай и слушала, как умный собеседник читает стихи Некрасова.

Анна помолчала. Потом — медленно, серьёзно:

— Я понимаю, папа. Я обещаю.

— Обещаешь — твёрдо?

— Твёрдо.

— Спасибо, Аннушка.

Пауза. Она смотрела на меня. Потом — встала. И — сделала то, чего она не делала ни разу за все три месяца, что я был в этом теле: обошла стол, подошла ко мне и обняла.

Обняла — осторожно, сначала одними руками, потом — крепче. Её голова легла мне на плечо. Я обнял в ответ — так же осторожно, потому что я боялся сломать что-то, чего я не понимал. Мы стояли так — секунд десять, может, двадцать. Не больше.

И я — чувствовал.

Чувствовал то, чего не чувствовал за все девяносто с лишним дней в этом теле: тепло. Настоящее. Не метафорическое. Тепло человеческого тела, прижавшегося к моему. Тепло дочери, которая обнимает отца. Тепло, которое в Нижнеярске мне подарить было некому — я был один, Марина ушла, детей не было, и единственное человеческое тепло, которое я знал, было тёплое пожимание руки коллеги и случайное касание продавщицы в магазине.

А это — было другое. Это было — родственное тепло. И оно — не было моим. Стрешнева. Но — в этом теле — стало моим. Потому что Анна обнимала не Ракитина и не Стрешнева. Она обнимала — отца. Того, кто сейчас здесь. Того, кого она постепенно приняла как отца — не потому, что он Стрешнев, а потому, что он — её отец. Новый, изменившийся, пока непонятный, но — её.

И я — обнимал свою дочь. В первый раз в двух жизнях.

— Спасибо, папа, — сказала она очень тихо. И отпустила меня. Вышла из гостиной. Я слышал — по лестнице, наверх, к себе.

Я остался у стола. Ужин — забыл. Сидел и думал: вот. Вот ради чего это всё. Не ради дамбы, не ради кирпичного завода, не ради воскресной школы, не ради двадцати лет затягивания гаек. А — ради этого. Ради того, чтобы девушка, которая в начале марта называла меня «вы» с тем холодом, от которого замерзала вода в стакане, — сегодня обняла меня и сказала «спасибо, папа».

Это — был смысл.

А остальное — обёртка для смысла.

На следующий день — тринадцатого июня, воскресенье, после обедни — Краснов пришёл ко мне домой. Не в управу — в дом. С папкой бумаг. Я принял его в малой гостиной — той самой, где уже привычно принимал Вебера.

— Павел Андреевич, — сказал Краснов, — я закончил проект воскресной школы. Как вы просили. Вот.

Он положил папку на столик. Я открыл.

Внутри было двадцать страниц. Программа, устав, расчёт расходов, список учеников (предварительный — Краснов по собственной инициативе обошёл нескольких мещан и спросил, стали бы они отправлять детей в воскресную школу, и в списке значилось сорок два имени мальчиков и двенадцать — девочек), распорядок занятий. Всё — аккуратным почерком, с исправлениями от руки, но в окончательном чистовом виде.

Я читал. Краснов сидел напротив — напряжённый, в том же заплатанном сюртуке, с бородкой клинышком, с толстыми стёклами очков, — и ждал.

Программа была — хорошая. Для начального уровня, но продуманная:

Арифметика: четыре действия, дроби простые, задачи на измерения (для торговли и ремёсел). Занятие — один час в воскресенье.

Чистописание и грамота: русский алфавит, письмо слов, письмо простых предложений, чтение. Занятие — один час в воскресенье.

Основы права и городского устройства: что такое городская дума, что такое управа, как подать прошение, какие права имеет мещанин и крестьянин, что такое купчая, расписка, завещание. Занятие — раз в две недели.

Основы гигиены и здоровья (с возможным приглашением земского врача в качестве лектора): чистота, вода, болезни и их предупреждение. Раз в месяц.

Закон Божий: катехизис, краткое толкование заповедей. Один час в две недели. — Примечание Краснова: «Этот предмет — обязательный, согласно духовному ведомству. Предлагаю пригласить отца Серафима или одного из его диаконов».

Я читал — и видел, что Краснов не только составил программу. Он — продумал институциональные моменты. «Закон Божий» — не потому, что он сам считает его нужным, а потому, что без него школа не получит разрешения. Это — тактический шаг, аккуратный, без идеологического спора. Именно то, что я от него ожидал — но всё равно приятно удивил.

— Пётр Фомич, — сказал я, — это — отлично. Я одобряю в основном.

— В основном?

— Да. У меня есть — только одна поправка.

— Какая?

— Арифметика — главнее чистописания. У вас — они в одном объёме, по часу в неделю. Я бы предложил — арифметика два часа, чистописание и грамота — час. Причина: рабочим и мастеровым в первую очередь нужно уметь считать. Деньги в руках. Мерить аршины, фунты, пуды. Проверять расчёты с работодателем. Без арифметики — они обманутые каждый день. Без чистописания — да, они не умеют подписать расписку, но это — меньшая беда, чем неумение проверить, сколько им должны.

Краснов подумал. Потом — кивнул.

— Вы правы. Я это перепишу. Арифметика — два часа, грамота и