Городской голова. Том 1 - Роман Тард

— И ещё: я думаю, основы права — тоже очень полезны. Оставьте раз в две недели, как у вас сейчас. Когда бедняк знает, что такое «прошение» и как его правильно подать, — это уже большая защита.

— Согласен.

— Открываемся — к октябрю. К началу промысла. Когда урожай будет собран и мужики вернутся в город из деревень, тогда у них будет время на обучение.

— К октябрю. Я буду готов.

— Помещение — я вам нашёл. Вы знаете это.

— Знаю. Отец Серафим. Подвал приходского дома.

— Он мне сам это предложил. Это — его инициатива, не моя. Считайте это — знак того, что в Бережанске церковь готова поддерживать просвещение, если оно не мешает вере.

Краснов посмотрел на меня — с тем же выражением, с каким он смотрел, когда я ему в первый раз сказал «я беру разрешение на себя». Это было выражение недоверия пополам с благодарностью пополам с растерянностью.

— Павел Андреевич, — сказал он, — я не знаю, как я попал в такой город. В Саратове — у меня было отчаяние. Когда меня сослали в Бережанск, я думал — всё кончено, здесь я сгнию. А оказалось — здесь у меня впервые за всю взрослую жизнь есть возможность делать настоящее дело, которое мне близко. И меня поддерживают — и городской голова, и священник, и земский врач. Это — не то, во что я верил. Это — что-то лучше.

— Это — Бережанск. Маленький город, где всё случается. Хорошее — и плохое.

— Я — буду работать. По максимуму.

— Я знаю.

Мы обсудили ещё несколько деталей: как будут набираться ученики (через объявления на базаре и через Сапожникова, который обещал «пустить слух» в нижнем городе), как будут проводиться занятия (два часа утром в воскресенье — после ранней литургии, когда народ ещё не расходится), как будет оплачиваться работа Краснова (я буду платить ему три рубля в месяц из городской казны — это не много, но для Краснова, у которого другой доход — двадцать рублей в месяц в приходской школе, — это существенная прибавка).

Краснов ушёл к вечеру. Я остался с папкой документов и — с ощущением, что ещё один кирпич лёг в основание того здания, которое я строил.

Вечером — в тот же день — я написал письмо Веберу:

'Карл Иванович,

Простите за беспокойство в воскресенье. Я сегодня был с Саввой Парфёновичем Морозкиным в Глинках — осмотрели карьер, всё подтвердилось: глина хорошая, места много, крестьяне готовы работать. Мы с ним договорились о совместном предприятии. Теперь нам нужен инженер — человек, который может построить печь Гофмана по моему примерному чертежу и довести до ума. Вы упоминали, что у вас кузен в Дерпте — строитель. Могу ли я попросить вас написать ему — с вопросом, не заинтересует ли его работа на Волге, сроком на год-два? Мы готовы предложить приличное жалование (до ста пятидесяти рублей в месяц, плюс содержание), участие в проекте (небольшая доля от прибыли первого года), и всё необходимое для работы.

Надеюсь, это не затруднит вас.

С уважением, П. Стрешнев.'

Запечатал. Отправил с писарем на следующий день.

И — сидел в кабинете. Смотрел на свечу. Думал.

Кирпичный завод — Морозкин в деле, глина есть, место есть, инженер — ищется. Воскресная школа — Краснов с проектом, Серафим с помещением, ученики — будут. Анна — едет в Петербург. Николай — пока под контролем, хотя линия Залесского ещё не закрыта (и это будет одна из задач на ближайшие дни — завершить дело Залесского, хотя бы предупредив его). Вебер — союзник. Сычёв — уже не просто союзник, а — близкий соратник. Кашин — на нейтральной стороне, убрал Зубова, что было подарком. Серафим — в поддержке. Гордеев — заморожен на год. Цукерман — ждёт следующего платежа, но платёж — уже найден (скоро отдам первые пятьсот).

И — Анна обняла меня в первый раз.

Это было — невероятно много. Для девяноста трёх дней. Но — впереди ещё больше.

Я погасил свечу и пошёл спать. Завтра — понедельник, и завтра — ещё один день работы. И ещё один шаг к тому городу, который я хочу построить. И — к той жизни, которая, может быть, когда-нибудь — станет моей.

Окончательно.

Глава 22

Цукерман жил в маленьком сером доме на Мещанской улице — узкой, почти незаметной, но в самом сердце верхнего города, в двух кварталах от управы. Дом — одноэтажный, с двумя окнами на фасаде, закрытыми простыми деревянными ставнями. Ничего, что выдавало бы род занятий хозяина. Ни вывески, ни украшений. Только на дверном косяке — маленькая мезуза, прибитая наискосок.

Двадцать первого июня, в понедельник, в одиннадцать утра, я приехал к Цукерману сам, без предварительной записки. Это было нарушение всех правил: должник не приезжает к кредитору неожиданно, если у него нет денег. А если есть деньги — тем более извещает заранее. Я нарушил правила сознательно. Мне нужно было — застать Цукермана врасплох. Не по злому умыслу, а потому что я хотел, чтобы мой визит оставил впечатление.

Открыла — женщина. Пожилая, в чёрном платье и платке, с серьёзным лицом. Вероятно — родственница, скорее всего, старая сестра, о которой я знал из обрывочных сведений.

— К Аарону Моисеевичу.

— По какому делу?

— По частному. Скажите — пришёл Павел Андреевич Стрешнев.

Она посмотрела на меня с тем неслышным удивлением, с которым родственницы ростовщиков встречают должников, пришедших самостоятельно. Кивнула. Ушла. Через минуту вернулась:

— Проходите.

Я прошёл — через маленькую переднюю, через скромную гостиную (две ветхих кушетки, круглый стол, самовар в углу), в кабинет. Кабинет — тоже маленький, тоже скромный, но обставленный педантично: письменный стол со стопкой бумаг, шкаф с чёрным кожаным блоком бухгалтерских книг, два стула для посетителей, маленький сейф в углу за занавеской, которая неплотно прикрывала его (я заметил — но специально не смотрел). На стене — отпечатанный еврейский календарь. В углу — семисвечник, не зажжённый: день будний.

Пахло — сложно: старая бумага, чернила, воск свечей, чуть — лекарственные травы. Запах жизни одинокого старика, который читает много документов и мало выходит.

Цукерман сидел за столом. В том же чёрном лапсердаке, что и в прошлый раз, только в домашнем варианте — без признаков формальности. На голове — тонкая чёрная кипа, которую в прошлый раз я