Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице. - Евгений Ключников

— Опять твоё странное слово.

— Не моё. Оно появилось. Чтение: уровень второй. Новые параметры: потенциал, пути развития, альтернативные исходы, остаточные влияния. И предупреждение: повышение глубины увеличивает ответную заметность. Некоторые предметы могут инициировать контакт.

В лавке стало тихо.

Слишком тихо.

Даже улица за дверью будто отодвинулась.

Саверий медленно убрал ленту в трубку, закрыл футляр с иглой, проверил крышку горшочка. Потом сел и долго смотрел на свои руки.

— Сколько было успешных чтений? — спросил он.

— Много.

— Сколько глубоких?

— Кольцо. Сапоги. Медальон. Игла. Зеркало. Осколок Павла. Рукав. Наверное, хватило.

— И очищение.

— Застёжка.

— Первый завершённый цикл. Увидел, понял, сделал, получил результат, получил запись в долг. Возможно, это и стало переходом.

Никон впервые услышал в голосе Саверия не только опыт, но и осторожный интерес исследователя. Не жадность. Не прибыль. Именно интерес. Грош мог ненавидеть Гильдию, презирать храмовых чистильщиков и торговаться с вдовами, но в глубине он оставался человеком ремесла. А ремесленник, увидев новый инструмент в работе, не может не смотреть.

— Вы слышали о таком? — спросил Никон.

— О уровнях? Нет. О людях, у которых дар углублялся после работы с вещами, — да. Слухи. Плохие. Чем глубже человек видел, тем труднее было не смотреть. Чем чаще смотрел, тем больше вещей начинали отвечать. Потом человек либо становился гильдейским секретом, либо храмовым пеплом, либо находкой в канаве.

— Утешительно.

— Я не нанимался тебя утешать.

— Вы меня купили.

— Не для утешения.

Никон поднялся и прошёлся по лавке. Не потому, что хотел, а потому что сидеть стало невозможно. Полки смотрели на него иначе. Или он смотрел на них иначе. Разница уже не была очевидной. Каждая вещь теперь имела не только прошлое и текущую функцию, но и возможность. Медная чашка могла остаться чашкой с пятном или стать сосудом для вытягивания яда. Разбитые часы обещания могли просто тикать на ложь о возвращении, а могли, если правильно восстановить механизм, стать предупреждением о нарушенных клятвах. Осколок последнего лица мог показывать одно предсмертное выражение, а мог, возможно, при соединении с другим зеркальным фрагментом, вытягивать не лицо, а последний выбор. Сапоги висельника могли вести к петле, а могли стать ловушкой для того, кто уже обрёк другого на казнь. В каждой мерзости пряталась не только опасность, но и ремесленная развилка.

Это было опьяняюще.

И страшно.

Потому что теперь хлам действительно перестал быть хламом окончательно. Он стал сырьём. Архивом. Оружием. Картой. И каждый предмет, который раньше просто лежал на полке, теперь словно спрашивал: хочешь узнать, чем я могу стать?

— Не смотри так, — сказал Саверий.

Никон остановился.

— Как?

— Как голодный на рынок. Ты сейчас видишь не вещи, а возможности. Это хуже, чем видеть угрозы. От угроз отступают. К возможностям тянутся.

— Вы же сами всю жизнь этим занимаетесь.

— Именно поэтому я и говорю: не смотри так.

Саверий встал и начал убирать предметы обратно. Иглу — в сейф. Ленту — туда же. Кольцо — на отдельную полку под солью. Он делал это быстрее обычного.

— Сегодня лавку не открываем до полудня.

— Почему?

— Потому что ты только что стал заметнее, услышал своё имя от неизвестной вещи, а я ещё не решил, где тебя спрятать так, чтобы ты не начал изучать стену изнутри.

— Я не собираюсь изучать стены.

— Пока не увидишь у них путь развития.

Никон почти улыбнулся, но улыбка вышла кривой.

— Что с долгом?

Саверий обернулся.

— В смысле?

— Если я стал полезнее…

— Ты хочешь повышения?

— Я хочу больший процент от очищений.

Грош смотрел на него несколько секунд. Потом рассмеялся — тихо, сухо, но почти искренне.

— Ты стоишь на пороге охоты неизвестных людей, слышишь зов запертых вещей, видишь собственную вероятную смерть с вырезанным знаком, а теперь торгуешься о проценте?

— Если умру, долг не уменьшится. Если выживу, хочу знать, зачем.

— Свобода, значит.

— Да.

— Уровень второй, а наивность прежняя.

— Не наивность. Расчёт. Если моя работа становится дороже, часть должна идти в счёт долга. Иначе я просто становлюсь более дорогим инструментом, который вы никогда не отпустите.

Саверий перестал смеяться.

— Ты думаешь, если договоришься о процентах, это защитит тебя от того, что я не захочу отпускать?

— Нет. Но запись в книге защитит лучше, чем ваше устное настроение.

Грош некоторое время молчал. Потом сказал:

— После первого случая, где твой второй уровень принесёт деньги, обсудим.

— Запишите.

— Что?

— Обещание обсудить.

— Ты стал невыносим.

— Это остаточное влияние долговой книги.

Саверий посмотрел на него с таким выражением, будто выбирал между ударом и смехом. Выбрал третье: достал маленькую карточку, написал коротко: После прибыльного применения расширенного Чтения — пересмотреть долю списания. Не в долговой книге, конечно. В рабочей карточке. Но поставил свою метку.

— Это не договор, — сказал он.

— Это след.

— Ты начинаешь понимать слишком много неприятных вещей.

— У меня хороший хозяин.

— Опять плохая лесть.

— Опять не лесть.

К полудню лавку всё же открыли.

Но день уже не был обычным. Никон старался не смотреть глубоко. Теперь это стало ещё труднее, потому что поверх старых ощущений появлялся новый соблазн: увидеть путь развития. Дешёвый амулет от боли в зубах мог оказаться пустым, но в нём проступал слабый потенциал стать накопителем боли, если кормить его страданиями владельцев. Сломанная детская лошадка показывала путь к игрушке-проводнику, способной возвращать потерявшихся детей домой, но альтернативный путь вёл к приманке для тех же детей, если привязать её к неправильному имени. Медный подсвечник, который клиент хотел продать как «семейную мерзость», мог развиться в светильник, показывающий ложь на лице, но для этого требовалось сжечь в нём три письма, написанные без принуждения. Каждая новая строка требовала внимания, а внимание стоило сил.

Саверий быстро заметил, что Никон бледнеет.

— Хватит, — сказал он после четвёртого клиента.

— Я не специально.

— А пьяницы не специально падают в канавы. Результату всё равно.

Он перевёл Никона на простую запись, сам стал принимать вещи, а к концу дня и вовсе закрыл лавку раньше. Клиенты ругались за дверью, но Грош не обращал внимания. Он был слишком занят тем, что теперь в его лавке сидел долговой писарь, который видел не только свойства вещей, но и их возможные будущие формы. Для старьёвщика это