Резонанс 1-11 - Павел Николаевич Корнев

Думал, нас доставят прямиком на Якорную площадь, но уже у следующего конторского на вид здания фельдфебель остановил автомобиль, а сам выбрался из-за руля и подошёл к двум курившим у крыльца караульным в штатском с красными нарукавными повязками и трёхлинейками. Один из них спешно заскочил внутрь, но не пробыл в доме и минуты, почти сразу вернулся обратно и указал на проезд во двор. Туда мы и заехали, припарковались рядом с армейским вездеходом.

Дальше фельдфебель вручил мои документы средних лет прапорщику, на подхвате у которого был унтер с парой рядовых, и во исполнение приказа мичмана отправился восвояси. Офицер подошёл и спросил:

— Фельдшера позвать? Тот ещё коновал, но швы наложить может.

— Нет, надо дать знать в комиссариат, чтобы оповестили Кучера из РИИФС!

Опасался услышать в ответ что-нибудь вроде «и без комиссариата разберёмся» или «ночь на дворе!», но вместо этого поручик кивнул.

— Оповестили уже. Едут.

После этого он прошёлся вокруг автомобиля и покачал головой, а мои бумаги не стал просматривать вовсе, сразу убрал их в офицерский планшет, ещё и не спросил ни о чём, как если бы получил приказ не совать нос в чужие дела.

Уже едут? Здорово! Замечательно просто!

Тут бы мне расслабиться, но надо кровь по жилам подопечного прогонять, его сердечной мышцей работая, да и непонятно, кто именно едет. Хорошо, если Альберта Павловича посреди ночи в республиканском комиссариате застать получилось, а ну как оперов за мной пришлют? Они в сказочку о раненом профессоре точно не поверят. И вроде бы одно дело делаем, но лично я куда спокойней себя чувствовал бы, возьми на себя все формальности куратор.

Неожиданно где-то неподалёку в бешеном темпе застучали пулемёты, потом и вовсе начали стрелять прямо над нашими головами, звякнуло о крышу автомобиля несколько отлетевших в эту сторону гильз. К отражению воздушного налёта присоединились зенитные орудия, стали рваться в небе снаряды, качнулась из-за близких разрывов авиабомб земля, задребезжали в рамах стёкла.

Мне показалось, будто различил рёв пронёсшихся над домами самолётов, а потом тяжко грохнуло — ещё и ещё! — но уже прилично дальше.

Унтер поковырялся мизинцем в ухе и зло процедил:

— Ох, добраться бы до летунов, отвести душу…

— Доберёмся ещё! — уверил его совсем молодой рядовой, стянул с головы ушанку и вытер ей лицо. — За всё сразу поквитаемся с этой контрой!

— Разговорчики! — шикнул на них прапорщик, поскольку как раз в этот момент по арке мазнули лучи автомобильных фар и во двор заехала легковушка.

Караульные приличия ради изобразили бдительность, но расслабились сразу, как только из машины выбрались молодой человек в кожаном плаще и подтянутый господин лет тридцати в опалённом и частично даже прожжённом пальто. Прапорщик вновь прибывших определённо узнал и скомандовал отбой, у меня тоже от сердца отлегло.

Прибыли Эдуард, уж не знаю, как его там по батюшке, и Альберт Павлович!

Они заговорили с прапорщиком, а из легковушки выбрались незнакомый оперативник с ППС и парнишка-оператор, чью неприятную физиономию с рябыми щеками я уже лицезрел день или два назад, но так и не понял — при комиссариате он состоит или при моём кураторе. Водитель тоже оставаться в салоне не стал, вылез из-за руля, закурил.

— Цел? — заглянул ко мне Альберт Павлович, который забрал у прапорщика мои документы, после чего предоставил разбираться с ним спутнику из республиканского комиссариата. — А это…

Лицо его вдруг неуловимым образом исказилось, разменяв свою обманчивую мягкость на безжизненность восковой маски.

— Что с ним? — хрипло выдохнул куратор. — Выкарабкается?!

— Пулевое ранение сердца, — пояснил я. — Жить будет. Наверное. Хирург нужен.

Альберт Павлович тихонько ругнулся и от расспросов воздержался, только уточнил:

— Образцы забрал?

— Забрал.

И удивительное дело — мой ответ куратора, такое впечатление, нисколько не успокоил. Вроде бы мелькнуло в глазах нечто похожее на облегчение, но мелькнуло и пропало. Явно совершенно другим мысли оказались заняты.

В выбитое боковое окошко посветили электрическим фонариком, луч остановился на осунувшемся лице Леонтия — морщинистом, бледном и покрытом испариной, отчасти даже неправильно-асимметричном. Выглядел старик натуральным покойником, но каким-то чудом Эдуард его узнал, не иначе успел поднять ориентировки на влиятельных монархистов.

— Да это же Горский! — охнул молодой человек. — Чтоб меня черти драли! Это Леонтий Горский!

— Он при смерти! — быстро произнёс Альберт Павлович. — Нужно незамедлительно доставить его в больницу!

Эдуард помотал головой.

— Никаких больниц! Едем в комиссариат!

— У старика пуля в сердце! — продолжил упорствовать куратор. — Если он отдаст богу душу, мы от него вообще ничего не узнаем!

— Вот именно! — набычился Эдуард. — Если он загнётся на операционном столе, нам это пользы не принесёт! А так есть все шансы его опросить!

— Это контрпродуктивно!

— Наоборот! — возразил ему риковец. — Оперативная обстановка меняется ежечасно и даже ежеминутно! Мы не можем позволить себе и секунды промедления! Это преступление против интересов республики!

Напряжение сгустилось до такой степени, что между собеседниками разве что искры проскакивать не начали, а мне пришлось целиком и полностью сосредоточиться на прокачке крови, иначе никак не получалось стабилизировать ставшее вдруг неровным сердцебиение пациента. Но справился кое-как, ещё и попытался подыграть куратору, заявив:

— Горский об оперативной обстановке ничего и не знает. Все эти дни он безвылазно в «Астории» сидел и с монархистами дел не вёл. Не отчитывались они перед ним!

Впустую!

— Разберёмся! — отрезал Эдуард.

— Когда разберётесь, уже поздно будет! — возразил Альберт Павлович. — Я настаиваю на немедленной госпитализации!

Эдуард только фыркнул.

— Можете настаивать на чём угодно! — резко бросил он в ответ. — Вы тут на общественных началах! Я бы даже сказал, на птичьих правах! Ясно?

Округлое лицо Альберта Павловича на миг закаменело, и я предельно ясно уловил, как всколыхнулся его потенциал, но куратор тут же взял себя в руки и совершенно спокойно произнёс:

— Я доведу вашу позицию до своего руководства!

Эдуард лишь ухмыльнулся.

— Имеете полное право! — выдал он и позвал водителя: — Толя! Давай сюда!

— Раз так — я умываю руки! — заявил Альберт Павлович, распахнул переднюю дверцу и уселся на пассажирское сидение.

Эдуард наклонился, заглянул в салон и спросил:

— А не хотите пересесть?

— Нет!

Риковец зло прищурился и кинул взгляд на задний диванчик, но свободного места там оставалось откровенно немного, зато хватало стеклянного крошева и только-только подсохших пятен крови. Эдуард хлопнул дверцей и отошёл к прапорщику.

— Карьерист! — с презрением произнёс Альберт Павлович и вдруг резко бросил: — Не нужно! Всё под контролем!

— Что? — не понял я.

Куратор в ответ лишь головой покачал.

Эдуард тем временем