"Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 - Виктория Богачева

Витязь ответит. И Наташа продолжала сидеть на своей скамейке за переплетенными и довольно густыми, хоть и голыми кустами сирени — уже с термосом горячего кофе и рисовальными принадлежностями — на всякий случай. Несмотря на холод, наблюдать за жизнью двора было очень интересно — люди приходили, уходили, гуляли с детьми, ссорились, сплетничали, иногда до нее долетали обрывки разговоров. Двор оказался хорошим индикатором — она успела понять, что Тарасенко, к которому раньше здесь относились в принципе с симпатией, теперь во дворе не любили и сторонились, даже побаивались. Несколько раз Наташа видела, как Тарасенко, проходя через двор, останавливался возле кого-нибудь из соседей и делал замечания по поводу их одежды, поведения или каких-нибудь особенностей характера. Она слышала далеко не все, но каждый раз до нее долетали призывы Алексея обратиться к богу, обрести его в своей душе и тому подобное, а также цитаты из обоих Заветов. При этом лицо его становилось странно пустым, что совершенно не сочеталось с пафосом проповедей, и он делал рукой странный жест, которого у него прежде не было — словно выщипывал из воздуха какие-то невидимые клочочки. Наташа смотрела на своего клиента с тоской и страхом — она забрала у Тарасенко излишнюю откровенность, изрядно портившую ему жизнь, но теперь он быстро и уверенно превращался в религиозного фанатика. Значит, вот они, последствия, о которых говорили и Слава, и Костя?

Религиозность…

Сметанчик с тысячами слов на губах…

Не знаю, почему, но море… я к нему теперь и близко не могу подойти…

Я ведь никогда не любил готовить, терпеть не мог…

Что случилось с моим сыном?! Почему он стал таким?!

Так или иначе, этот Алексей Тарасенко был ей незнаком. И поняв это, Наташа почувствовала страх — тяжелый, серый, постыдный и какой-то гаденький страх, смешанный с чувством вины, и она тут же отчаянно начала его от себя отталкивать, комкать, пытаться уничтожить. В конце концов, в чем она была виновата? Только в том, что что-то убрала и что-то — возможно, заметьте, только возможно! — вылезло наверх. Но это что-то она не создавала — оно было изначально, оно принадлежало Тарасенко, это была часть его и только его, как рука или сердце, Она здесь не при чем. Но страх оставался, и оставалась вина, только теперь еще появилось отвращение к самой себе. Тогда Наташа попыталась вообще об этом не думать, полностью переключившись на тех, кто присматривал за домом Тарасенко, ожидая ее.

Они обычно ставили свою светло-голубую «пятерку в левом дальнем углу площадки — так, что им хорошо были видны весь двор и въезд. Окончательно поняв, что это именно они, Наташа порадовалась, что с первого же раза не стала заходить во двор, а прошмыгнула кустами и выбрала скамейку, с того места, где стояла «пятерка», не видимую. «Пятерка» наблюдала за Тарасенко не то чтобы плохо, но как-то неровно — то приезжала и уезжала вместе с «пассатом», то продолжала стоять во дворе, не обращая внимания на отсутствие Тарасенко, но в любом случае каждую ночь она проводила возле дома, и, как только разливалась темнота и двор пустел, «пятерка» снималась со своего места и вплотную подъезжала к подъезду Тарасенко, чуть ли не утыкаясь своим передним бампером в задний бампер «пассата», и стояла там до утра. И ни разу те, кто в ней сидели, не выходили, чтобы зайти в дом. Поочередно они покидали машину, чтобы сбегать за сигаретами, за едой, за выпивкой или чем-нибудь горячим, просто по нужде, но в дом они не зашли ни разу. Их было двое — один Наташиного возраста, коренастый и курносый, другому было лет за сорок, и на лице его навечно застыло такое выражение, будто он постоянно испытывал жестокие приступы тошноты.

Не раз Наташа пыталась заглянуть им внутрь, но оба наблюдателя каждый раз проходили слишком далеко и слишком быстро — она успевала увидеть только лишь что-то серое, размытое, похожее на липкую, вонючую грязь. Так или иначе, она была уверена, что оба наблюдателя подойдут для картин, уверена, что они — всего лишь часть того отвратительного и злого многоликого существа, которое позмеиному вползло в ее жизнь и теперь, словно удав, потихоньку заглатывает ее — часть за частью, день за днем, — и оно сожрет все, даже когда Наташа придет к нему на поклон, и ничего не вернет. Она не должна его жалеть. А о Схимнике спрашивала только лишь потому, что до сих пор помнила удар и тепло брызнувшей на пальцы чужой крови и темный волк заглянуть бы еще раз…ледяные глаза… как страшная книжка, прочитав страницу которой, хочется дочитать ее до конца… не хотела осознавать себя убийцей сразу в двух реальностях. Настоящий, физический мир не для нее — она собиралась действовать через другой, уже более привычный мир эмоций и внутренних качеств.

Но для того, чтобы нарисовать кого-то из наблюдателей, нужно было заглянуть им в глаза. А как это сделать? Как в течение часа смотреть кому-нибудь из них в глаза — так, чтобы видеть их, но чтобы при этом они не видели ее? Ответ пришел сам собой, когда Наташа увидела, как с наступлением ночи «пятерка» исправно пристраивается в хвост «пассату». У «пятерки» было прозрачное лобовое стекло, тогда как заднее стекло «пассата» было тонированным, непрозрачным снаружи. Все это навело ее на мысль, что машина Тарасенко могла бы стать для нее идеальной «студией», если вести себя достаточно осторожно. Но как в нее попасть?

Спустя неделю ответа от Витязя все еще не было, впрочем, она и не рассчитывала получить его так быстро. Она позвонила Косте, которому оставила свой сотовый, и узнала, что все в порядке. Телефон Схимника молчал, и Наташа начала беспокоиться. Впрочем, постоянное наличие «пятерки» говорило о том, что интерес к ней не утрачен. В субботу она приехала к дому Тарасенко в обычное время и стала дожидаться, пока кто-нибудь из обитателей тарасенковской квартиры появится на улице. Если в будний день Мила рано утром отправлялась к себе в университет, а Тарасенко — в свой мебельный магазин, то об их жизни в выходные дни Наташа ничего не знала. «Пассат» стоял на своем месте, «пятерка» уже скромно отползла к углу площадки, ближе к мусорным бакам, на асфальте гукотали толстые сонные голуби, и Наташа, поджав ноги, закурила и уже потянула из сумки термос, чтобы выпить немного кофе, когда дверь тарасенковского подъезда отворилась, и вышла Мила в коротком серебристом пальто, щедро открывавшем для обзора