Фантастика 2026-90 - Василий Седой

class="p1">Она лихорадочно впивается в буквы, сначала не видит их, потом не разбирает, потом всё же выхватывает суть: Кисловодск, Ялта, Гурзуф… Обманутые богатые женщины по самым дорогим курортам страны. Многословные показания, разбухшее дело, разбитые сердца, похищенные драгоценности, украденные деньги. Анна листает папку назад, к самому первому заявлению — написано четыре года назад.

И понимает, что не может дышать.

Глава 14

Это похоже на утопление. Толща воды накрывает с головой, но ты даже не пытаешься барахтаться или выплыть. Покорно опускаешься на самое дно.

Ватная гулкая тишина сжирает все звуки, мир исчезает где-то там, далеко, с тобой остаются лишь темнота и глубина.

Анна снова и снова читает показания пострадавших женщин, но ее мозг отказывается понимать и принимать очевидное. Раевский давно свободен. Скорее всего, счастлив. Живет припеваючи за счет богатых любовниц и даже не думает возвращаться за Анной.

Она осталась в прошлом, среди забытого сонма других влюбленных дурочек. Ей так хочется ненавидеть — себя или его, неважно, — но пустота всё ширится, множится, обволакивает.

Не за что больше держаться. Не осталось ни идеи, ни любви, ни самой Анны. Вся ее жизнь — это дурная шутка, приведшая к краху.

— Ты ведь это всегда знала, — шепчет Анна, опуская ледяной лоб на шершавую титульную страницу папки, закрывает глаза.

Столько подсказок, которые дергали за душу, фальшивыми нотами царапали сознание, столько лжи, от которой она отворачивалась.

Ванечка.

Теплый, любящий, заботливый.

Единственный человек во всем мире, кто видел и понимал ее.

— Анна Владимировна, — голос Прохорова, грубый, громкий, не возвращает ее к реальности, а лишь раздражает. Почему бы ему не оставить ее в покое? — Вы тут нешто заснули?

Она неохотно поворачивает голову, смотрит на него вполглаза.

— Уйдите, пожалуйста, — просит устало.

Вместо того чтобы послушаться, он ставит рядом стул и седлает его, скрестив руки на спинке.

— Утром вы весьма бойко отчитывали меня за дурное поведение у Штернов. А теперь-то что приключилось?

А что же с ней приключилось? И запах карболки снова сочится повсюду.

— Ольга Тарасова умерла в пятницу у меня на руках, — вспоминает Анна неожиданно.

— Ах вот как, — на лицо Прохорова будто тень ложится. — Ну что же, хоть казне на ее содержание не тратиться. Двенадцать душ на ее совести… Ту молодую даму на выставке автоматонов Тарасова камнем по затылку приласкала — не ради изумрудного гарнитура даже, а так, в раздражении от ее восторга перед прогрессом.

Анна помнит тот гарнитур — массивные серьги, колье, кольцо и две броши — и то, как страшно ей было спросить, откуда он взялся. Кажется, будто голова вот-вот взорвется.

— Стало быть, всё, что говорили на суде, правда, — она больше не спрашивает, потому что ее тошнит от миражей. — Вы не приписали все эти гнусности нам, лишь бы закрыть побольше дел.

— Анна Владимировна, откуда у вас такие превратные убеждения? — он морщится. — Вроде росли в приличной семье… Что касаемо Тарасовой, она и не отпиралась. Была в ней какая-то убежденность… Вот кто меня действительно пугает — это фанатики. Простого убийцу понять легко и просто, а от идейных у меня мурашки по коже. И ваше счастье, что Тарасова не отпиралась, — со значением продолжает Прохоров. — Потому как будь у судей хотя бы подозрение, что и вы принимали участие в этих душегубствах, то восемью годами не отделались бы.

Она снова закрывает глаза, щекой ощущая прохладный картон дела Раевского. Отделалась… отдала так много всего, чтобы оказаться в этой крохотной кладовке с человеком, который ее презирает.

— Идите домой, вам бы отдохнуть, — теперь Прохоров играет в сердечность.

— У меня нет дома, — равнодушно напоминает Анна.

— Ну где-то же вы спите.

Да, она где-то спит. Что-то ест. Куда-то ходит.

— Всё-всё, — Прохоров встает, с грохотом отодвигает стул, — до завтра наши мерзавцы подождут. Поздно уже.

Он выходит из кладовки, очевидно за пальто. И Анна понимает, что не может выпустить папку из рук. Ей надо изучить всё, что в ней написано, внимательно, кропотливо.

Эта мысль добавляет ей сил и скорости — она вскакивает, прижимает толстое дело к себе, кричит в дебри кабинета:

— До завтра, Григорий Сергеевич!

И бросается вниз, в мастерскую, чтобы спрятать бумаги под полы пальто.

***

Казенное общежитие № 7, кажется, никогда не спит. Анна слышит затяжной кашель, скрип половиц, голоса, ощущает запахи, всегда одни те же — махорки, капусты и браги. Кажется, кислая вонь уже впиталась в одежду, кожу и волосы.

Газовый рожок дает тусклый, коптящий свет, но этого достаточно. Листы показаний разложены по колючему покрывалу в хронологическом порядке. Теперь становится понятной география Раевского — его излюбленные места охоты.

Некоторые дамы отвечают на вопросы коротко и сухо, другие исписывают листы мелким почерком, словоохотливо, щедро изливают душевные свои страдания.

— Значит, госпожа Мухина, вам он представился Ильёй Старовойтовым, — хихикает Анна, и безумие стоит за ее спиной, — а вам, госпожа Орлова, гувернером Бергером. И колечко из показаний Одынцовой преподнес. Вот оно как получается.

Она узнает манеру ухаживаний Ивана: щедрость и строгость, ласку и холодность. Некая Светлана Кузьмина подозревает гипноз, ибо никак не может понять, что же бросило ее в объятия проходимца. Другая сетует — мол, «ощущала себя величайшей драгоценностью в мире, а когда Серёженька на меня сердился, то весь свет становился не мил».

— Как же это всё знакомо, — бормочет Анна, и слезы падают на казенные документы, — вы же мои душеньки, несчастные мои голубки…

Она не понимает, спит ли вообще, но в одну минуту поднимает тяжелую голову от смятых бумаг и видит в маленьком окне едва брезжущую полоску рассвета. Осматривает каморку, слепо собирает документы…

— Забыть, всё забыть, — велит себе Анна, бредет с охапкой бумаг на задний закуток, между общежитием и баней, и бросает в железное ведро, в котором Потапыч сжигает мусор, свою прежнюю жизнь. Чиркает спичкой и долго смотрит, как языки пламени пожирают женские души.

Обещает себе: никогда не вспоминать. Не оглядываться назад. Не думать.

Потому как если вспоминать, оглядываться и думать, то и вовсе не устоять на ногах. Похоронить себя заживо в сожалениях.

И только на Лиговке, проходясь щеткой по сюртуку извозчика, Анна понимает: она же уничтожила улики.

Пухлое дело не может пропасть из системы бесследно. Его непременно хватятся, и тогда Анна вылетит не только со службы, но и из общежития. И что еще хуже — может вернуться на каторгу.

Это так глупо — в очередной раз разбиться о Раевского, что она смеется, уткнувшись в пропахшую лошадьми шерсть,