Фантастика 2026-90 - Василий Седой

— Длительное циклическое напряжение. Видите характерный зернистый излом? Это не мгновенный перегруз, ее долго трясло. Иначе говоря, усталость металла.

— От чего же он так устал? — уточняет Анна и слабо завидует злополучной пружине. Лопнула, да и всё, хорошо ей теперь, спокойно. Жаль, что люди живучее металла.

Быков выпрямляется, трет подбородок.

— Резонанс, — говорит просто. — Кто-то или что-то заставило ее вибрировать на собственной частоте. Дни, может, часы… но непрерывно.

И — осекается. В глазах мелькает недоумение, а потом медленно возникает растерянность:

— Вы подозреваете?.. Вы поэтому меня?.. Значит, мой резонатор работает?

— Уж так не радуйтесь, — бурчит Прохоров. — Ваш резонатор проходит по делу о взломе домашнего хранилища.

Анна не знает, почему он не говорит об убийстве, — наверное, эта какая-то особая полицейская метода.

— Кхм, — Быков пытается потушить энтузиазм создателя, чье изобретение себя оправдало.

— Сколько времени понадобилось бы, чтобы пружина лопнула? — спрашивает Анна.

— Тут расчеты нужны, — оскорбленно говорит студент. — Я вам гадалка, чтобы сходу ответить? Не меньше двух суток, пожалуй.

— А сколько ваше устройство работает без заряда?

— Ну вот примерно столько и работает. Как будто у меня было время испытывать… Нет, ну вы подумайте! В сейф забрались, в хранилище вломились… вот времена пошли, одно ворье кругом. А вы чай пьете, — нахально упрекает он Прохорова.

— Кража произошла в понедельник, — тот флегматично тянется за новой сушкой. — Где был резонатор со вторника по среду, нам неизвестно. Но в четверг он попал в хранилище, а в субботу пружина лопается. Что ж, это уже кое-что. Скажите мне, голубчик, ваша бонбоньерка была настолько ценной, чтобы ее стоило помещать в хранилище?

— Да вы что! Стекляшка и латунь…

— Как активировался резонанс?

— Да просто… Открываешь крышку — и работает. Там пружинный двигатель, спер у карманных часов.

— Анна Владимировна?

Она качает головой — кажется, всё понятно.

— Ничего не понятно, — вздыхает Прохоров. — Петя, проводите нашего пострадавшего к писарю, пусть напишет подробно всё это… И бонбоньерку свою нарисуйте, что ли!

Он ждет, пока за ними закроется дверь, а потом поворачивается к Анне:

— И что вы об этом думаете?

— Наверное, это были очень дорогие конфеты, раз понадобилось запираться ото всех, чтобы их съесть, — невесело шутит она.

Прохоров ухмыляется:

— Вот он, ваш знаменитый преступный ум, полюбуйтесь-ка… Я ведь, Анна Владимировна, насчет конфет тоже подумал. Обертки на экспертизе, а содержимое… Где же тут отчет Озерова?..

Пока он роется в папке с делом, Анна с трудом осознает этот выпад. Неужели и правда вся контора шепчется о том, что она — знаток преступных душ? Откуда взялась сия легенда?

Впрочем, не самый страшный повод для злословия. Сейчас Анна о себе гораздо худшего мнения, чем могут вообразить самые отъявленные сплетники.

— Так вот, — Прохоров извлекает нужную бумагу, — конфеты в желудке купчихи Штерн — это шоколад, марципаны и цукаты. Отличное сочетание, по мнению Наума Матвеевича, ибо всё это переваривается медленно. Звучит дорого, как считаете?

— Отец такие у Жоржа на Малой Морской заказывал, — механически вспоминает Анна, — или в «Бомонде» у Кюба.

— Батюшки мои, — он смотрит на нее с умилением, — я и позабыл, что в прежние времена вы сорили деньгами. Расскажите мне, каково это — чистить хвосты ямщикам?

— Хвосты лошадям, сюртуки ямщикам, — поправляет Анна равнодушно. — Вы хотите меня задеть, Григорий Сергеевич? Неужели и правда думаете, что управитесь?

Он озабоченно качает головой:

— Ступайте домой, Анна Владимировна. Вам следует выспаться.

Сбежать из конторы хочется очень. Но она лишь разворачивается к Прохорову спиной, склоняясь над сломанным хронометром:

— А вы мне, Григорий Сергеевич, не начальник. У меня свой Голубев есть.

***

И тем не менее она спешит прочь, как только часы отбивают пять. Анне дурно от мысли об общежитии и ночи безумия, которая еще до конца не развеялась. Она бредет к набережной Фонтанки и сама не понимает, как оказывается у Второй барачной больницы.

— Чижик-пыжик, где ты был, — напевает Наум Матвеевич, придирчиво разглядывая обернутые в рогожи бесформенные длинные свертки. Они лежат на грубой телеге, санитары привычно поднимают в четыре руки один из свертков и заносят внутрь. Еще два остаются под открытым небом.

— Стёпка! — вдогонку кричит Озеров. — Ты там бирки не спутал опять? Прошлый раз я всю голову сломал, отчего у меня утопленник выглядит как висельник!

— Это было семь лет назад, — прилетает в ответку. — Сколько помнить-то можно?

Анна поднимает взгляд на табличку «Судебно-медицинский патологический кабинет. Прием тел для экспертизы с 9 до 15 час.».

— Работаете внеурочно?

— Анечка? — удивляется Озеров. — Быть не может! Сроду не видел, чтобы механики так часто навещали старика. Это сыскарям всё неймется…

Они ждут, пока санитары занесут последнее тело, прежде чем зайти внутрь.

— Откуда столько? — спрашивает Анна в узком коридоре.

— А это, видите ли, с ткацкой фабрики, где ядовитые красители мешали… Людей погубили, сами отравились и ведь сэкономили-то — тьфу… Так что не обессудьте, времени у меня в обрез. Вы по делу или просто, от тоски?

— От тоски, — соглашается Анна.

— Тогда держите, — он сует ей в руки папку с чистыми листами и карандаш, — будете писать под диктовку. А я пока начну осмотр… Так и запишем: «Акт описи имущества, обнаруженного при вскрытии тел, доставленных с ткацкой фабрики Глушкова»…

Анна пристраивается за кособокий столик в углу, стараясь не смотреть в сторону разложенных по столам тел, не прислушиваться к скрипу рогожки.

— А после такой чудовищной небрежности Лыкова не положено разжаловать? — спрашивает она, старательно выводя буквы. Рука уже и позабыла, как держать карандаш, всё чаще отвертки да пинцеты приходится.

— За то, что он не проверил ткани? Душа моя, у каждого сыскаря свое кладбище. Кого-то не спас, а кого-то напрасно обвинил… Кушак холщовый, один…

— Разве получается потом жить?.. Не приходят во сне покойники?

— Нож складной, железный, со сломанным кончиком… Кто ж его знает. У меня служба тихая, от меня живым никакого вреда. Огарок свечной…

Анна прилежно пишет. Здесь тихо, спокойно, и глаза неумолимо слипаются.

Озеров ее тормошит, поит пахучим горячим чаем и закрывает морг, приговаривая, что ему ночные дежурства противопоказаны. Провожает до общежития на старомодном извозчике, и она почти засыпает, слушая его сетования:

— Наварились, пройдохи: полторы копейки с аршина ткани, а синильная кислота, душенька, никого не щадит. Жадность — вот что самое страшное в людях. Жадность и глупость. Не становитесь такой, Анечка.

— А какой мне быть? Я ведь как стертый лист нынче.

Озеров смеется:

— Будьте умной и доброй.

— Разве такое возможно в