Моя космонавтика и другие истории - Леонид Каганов

ритме: то быстро проборматывал длинные абзацы, словно на ускоренной перемотке, то вдруг выбирал какое-то слово, разбирал его на слоги и неторопливо, словно белье после стирки, начинал развешивать по нотным линейкам – пронзительным и чистым. Он повышал тон и понижал тон, уходил в басы и взлетал в сопрано, словно расставлял в своей песне вопросительные знаки и паузы.

– Вы неправильно оделись и плохо держите свечи-и-и-и-и-и, – тянул он. – Я не должен так думать, это грех. Гре-е-ех! Ни у кого из вас нет души и веры-ы-ы… Никто из вас не спасется – спасусь только я и святой настоятель Мефодий, но он уже стар и спасется вот-во-о-от… Я не должен так думать, это грех. Гре-е-ех! Негра какого-то еще притащили, чорта нерусского-о-о… Я не должен так думать, все дети божьи, даже негры, во как глазищами сверкает. Гре-е-ех! У меня с утра болит живо-о-от… Это за грехи. За ваши грехи-и-и. Я не должен так думать. Гре-е-ех!

Отпевание закончилось, гроб понесли к могиле. Я думал, коллеги майора дадут залп из ружей, но видимо, тут это не полагалось. Хоронили Генку молча. Только кидая в могилу комок глины, Вахоткин прошептал «я очень хочу выпить», а Галка – «я никогда не умру». Комки глины звонко щелкали по крышке гроба, словно монетки, летящие в курортный фонтан вместе с загаданным желанием.

* * *

Поминки Лизавета организовала на втором этаже английского паба. Здесь был отдельный маленький ВИП-зал, хотя снизу доносился пятничный гул, музыка и клекот кофемашин. Сын Генки со своей матерью на поминки не поехали, сухо попрощались с Лизаветой у ворот кладбища. Зато добавилось Генкиных сослуживцев во главе с важным чином – то ли полковником, то ли генералом, я никогда не умел различать их символы.

Еды было вдоволь. Стол был уставлен бутылками, тарелочками с колбасой, разложенной звездочками, и икрой, размазанной по тарелке так, чтобы ее казалось больше, чем на самом деле. Говорили тосты по очереди, не чокаясь.

– Генка умер из-за неправильного поведения, – объясняла Галка. – Сам и виноват. А я веду себя правильно, со мной такого не случится.

– Только не думайте, что вас одну очень жалко, – успокаивала Светка сидящую рядом Лизавету. – Меня тоже очень жалко: у меня летом тоже умер дядя.

– Мне срочно надо выяснить, от чего именно умер твой дядя! – заинтересовалась Галка. – Я хочу убедиться, что не повторю его ошибку!

– Но все тут заценили, с кем я теперь живу? – ответила ей Светка. – Хамон – француз и негр, и моложе меня. А чего добились вы?

После второй рюмки Вахоткин вдруг обвел присутствующих неожиданно протрезвевшими глазами:

– Господи, как мы все постарели, один вот даже умер! Только я молодой, мне всего тридцать семь.

– Встань и скажи красивое, чтоб меня рядом с тобой зауважали! – пихнула его локтем Галка. – Ты же писатель!

Вахоткин налил рюмку и встал.

– Никогда не любил Генку, – медленно начал Вахоткин, словно пробуя на вкус каждое слово. – Он уже в школе был плохим парнем. Всегда вывернется, подставит другого, проедет за чужой счет. Но это был наш Генка! И сегодня мне горько. Горько, потому что если даже такой умер, не смог вывернуться и подставить другого, то уж мы – мы-то точно все умрем. Какой я вижу выход на нашей Земле? – Вахоткин помолчал и поднял рюмку высоко вверх: – Смотрите, у меня рюмка!

Генерал на том конце стола трижды хлопнул в ладоши. Следом захлопали коллеги.

– Мне бы уметь так красиво говорить, как ты! – всхлипнула Лизавета. – А то не все видят, насколько я убита горем!

Некоторое время ели молча.

– Ну, как говорится в таких случаях… – произнес сослуживец, вставая с рюмкой, – хорошо, что не меня!

Его коллега говорил долго и красиво:

– Ты мог быть хорошим солдатом – жаль, что не было войны. Ты мог быть хорошим другом – жаль, что дружить нам было не о чем. Покойся отныне в земле, Геннадий Иванович, сука ты такая!

Потом встал генерал.

– Но мы, – сказал генерал, – им это так не оставим. Они умоются кровью, и меня представят к ордену. Так что не зря ты погиб, Самохин, а для большой пользы.

Наконец встала Лизавета. Она долго промокала салфеткой глаза. Все ждали.

– Гена, Геночка! – всхлипнула Лизавета. – За что ты со мной так? – Она сделала глубокий вдох и с надрывом продолжила: – Как ты мог со мной так поступить?!! Я же все для тебя делала! Все, что положено! И хозяйство! И уют! И минет! К кому мне теперь ползти на четвертом десятке?! Ты обещал свозить меня в Японию! Получается, наврал? Обещал, что летом купишь нам яхту в Севастополе! Я всех подруг пригласила на свою яхту! Я была московская светская львица! И кто я теперь?!! – Она горько всхлипнула: – Паук черная вдова?!! Я поверила в тебя! Я сделала на тебя ставку! Самую главную ставку жизни! Я сдала тебе в кредит свою молодость! Я-то, дура, думала, ты его будешь возвращать мне всю оставшуюся жизнь! А ты… ты использовал меня! Сорвал вишенку с торта, выжал, бросил и сбежал! Ты обманул меня, Гена! Бросил погибать в нищете! Нормальные люди оставляют любимым бизнес! А твой бизнес висел на твоих погонах! На что мне жить, когда закончатся доллары в сейфе? Коттедж сдавать дачникам?! Вернуться к маме в Джанкой? Я ненавижу тебя!!!

– Очень завидую, какая вы сильная! – уважительно сказала ей Светка. – Дай нам бог, чтоб такое сильное горе случалось только у таких сильных женщин. Потому что я бы не пережила. Но у меня сейчас вариант поинтересней…

Дальше помню отрывками: был слишком пьян.

Помню, что пошел в туалет, а он оказался на первом этаже. Помню, что потом решил выпить кофе и остался на первом, за стойкой бара.

Помню рядом ярко одетую женщину за сорок с надутыми губами, она обратилась ко мне со словами: «Мне надо вдуть, но ты мне не нравишься», – и сразу отвернулась.

Помню, рядом громко беседовали два парня – один показывал фирменные рыбацкие блесны, еще не распакованные.

– Я, – говорил он, широко разводя руками, – офигенно крут.

– Я еще круче! – возражал второй.

– Так я вообще круче всех! Самый ловкий и самый умный. Это не обсуждается!

Я не вслушивался – любые разговоры теперь казались уныло-однотипными.

Помню, женщина с надувными губами еще много раз ко мне обращалась. «Мне надо вдуть, но ты мне не нравишься. Оцени меня и попробуй как-то уговорить, ты мужик или нет?» Или: «Мне надо вдуть, но тут больше некому. Даже такой обсос, как ты, не хочет мне