Ясырь 1 - Ник Тарасов

есть: лафеты с трещинами, обручи ослабли или запал разворочен. Нам и такое сгодится, Ерофей починит. Только цену не сбивай сразу, просто узнай. Торговаться я сам потом буду.

— А ты? — десятник с хрустом потянулся.

— А я к Фоме. Гляну, не отсырело ли чего. Потом там и встретимся, у него на подворье. Через пару часов.

Бугай кивнул, накинул тулуп и исчез за дверью, оставив после себя клуб морозного пара. Я же не спеша собрался, проверил нож за голенищем — привычка, ставшая второй натурой, — и двинулся в сторону Яузы.

Москва жила своей жизнью. Скрипели полозья, переругивались торговки, где-то звонил колокол. Я шёл, наслаждаясь морозцем, и думал, что жизнь, в сущности, налаживается. Порох есть, баба есть (ох, и даже две), связи обрастают мясом.

Подворье Фомы встретило меня тишиной. Ворота были приоткрыты, я просочился внутрь. Во дворе ни души, только пёс на цепи лениво гавкнул и уполз обратно в конуру. Сам хозяин обнаружился в сарае — перекладывал какие-то рогожи.

— Здорово, отец, — окликнул я его.

Фома вздрогнул, обернулся.

— А, есаул… Напугал. Чего не спится?

— Товар проверить пришёл. Открывай закрома.

Внутри пахло серой и угольной пылью. Бочонки стояли ровными рядами, как солдаты в строю. Я прошёлся вдоль ряда, словно генерал на осмотре, машинально считая. Один, второй, третий… Всё на месте.

Постучал костяшкой пальца по одному, по другому. Звук глухой, плотный. Добро.

Я провёл ладонью по крышке ближайшего бочонка и соседнего. Дерево сухое, обручи сидят крепко. Сверху лежала пыль — значит, их давно не трогали. И это был отличный признак.

— Вскрой крайний, — велел я.

Фома, кряхтя, поддел крышку стамеской.

Я зачерпнул горсть. Серые зёрна, сухие, твёрдые. Растёр на ладони — не мажутся, не слипаются. Нюхнул — пахнет резко, сухостью.

— Огня дай.

Старик протянул лучину.

Я высыпал щепоть на верстак, поднёс огонь.

Пф-ф-ф!

Сухая вспышка. Дымок сизый, без копоти. Сгорело чисто, до крупинки.

— Как песок в пустыне, — довольно констатировал я, стряхивая с пальцев невидимую пыль. — Молодец, Фома. Хранишь исправно.

Я уже было собрался хлопнуть старика по плечу и похвалить, как вдруг уши резанул звук.

Скрип.

Противный, долгий скрип открывающихся несмазанных петель ворот.

В той оглушительной тишине, что стояла на отшибе, этот звук прозвучал как выстрел над ухом.

Фома тоже услышал, вытянул шею. Я подошёл к крохотному, затянутому бычьим пузырём окошку, протёр пальцем «глазок».

Во двор входили люди.

Шестеро. Крепкие, сбитые, в добротных тулупах, но шапки на глаза надвинуты так, что лиц не разобрать. Шли не торопясь, но и не праздно — ровно, уверенно, как люди, пришедшие по делу. Несколько из них сразу разошлись чуть в стороны, будто невзначай оглядывая двор. Не стрельцы, не приказные. И на покупателей не похожи — покупатели ходят с мошной, а эти шли с дубинами. У одного на боку болталась сабля в потёртых ножнах, у другого из-за голенища торчала рукоять длинного ножа.

Внутри всё похолодело, сердце заколотилось энергичнее. Чуйка, дремавшая месяц, взвыла сиреной воздушной тревоги.

— Гости к тебе? — тихо спросил я Фому, не отрываясь от оконца.

— Да какие гости… — прошамкал старик, выглядывая из-за моего плеча. — Господи Иисусе… Не знаю я таких. Да и с виду они не из моих покупателей.

Они действовали слаженно, как волчья стая на загоне. Без лишних слов, без суеты.

— Эй, хозяин! — гаркнул самый здоровый, в рыжем треухе, оглядываясь по сторонам. Я видел его лицо — рябое, с перебитым носом. — Выдь-ка на свет божий. Разговор есть.

— Сиди тихо, — шикнул я Фоме. — И не высовывайся.

Но было поздно…

Глава 4

Второй головорез уже подпёр ворота бревном, отрезая путь назад. Третий встал у калитки, развернувшись спиной к двору. Я видел всё происходящее через «глазок» и щели в досках. К воротам подошла какая-то баба с вёдрами, хотела зайти, но страж что-то буркнул ей, и она, испуганно ойкнув, засеменила прочь.

«Перерыв. Порох сегодня не продаётся», — с мрачной иронией подумал я.

Нас заперли.

Я лихорадочно огляделся. Сарай — тупик. Единственный выход — дверь, перед которой они уже топчутся. Оконце узкое, мне не пролезть, разве что голову без шапки протиснуть.

— Ну, где ты там, старый хрыч? — «рыжий» пнул прикрытую дверь сарая, где мы находились, сапогом. Доски жалобно треснули.

Фома затрясся, губы побелели.

— Не троньте ничего! — запищал он, кидаясь к двери. — Я сейчас! Я сам!

— Стой, дурак! — я попытался схватить его за шиворот, но старик в панике оказался юрким, как уж.

Он подбежал к двери.

— Чего надобно, люди добрые? — заблеял он, кланяясь.

«Рыжий» даже не посмотрел на него. Просто отмахнулся, как от надоедливой мошки. Выкинул Фому за шкирку в сугроб рядом с сараем.

— А теперь ты, казак, — ухмыльнулся «рыжий», глядя в полутьму сарая. — Выходи. Барин велел передать привет. Пламенный.

Я шагнул на свет, держа руки на виду, но пружиня ногами. В голове билась одна мысль: «Бугай. Где, чёрт возьми, Бугай⁈»

— Какой ещё барин? — спросил я спокойно, оценивая дистанцию. До «рыжего» — три шага. До тех троих, что за ним — пять. Ещё двое у ворот.

— А тот самый, которому ты, пёс, дорогу перешёл, — сплюнул «рыжий». — Взять его! Только не до смерти сразу. Помять его велено. Сильно.

Они рванули ко мне разом.

Драка в пространстве сарая, когда на тебя прут четверо лбов с дубьём — это не уморительный боевик с Джеки Чаном. Никаких красивых вертушек. Ничего смешного. Всё грязно, больно, сурово и быстро.

Первого я встретил прямым ударом сапога в колено. Хрустнуло, он взвыл, складываясь. Но тут же сбоку прилетело что-то твёрдое. Дубина скользнула по плечу, суша руку. Я охнул, отшатнулся, врезался спиной в косяк.

Попытался выхватить нож, но мне не дали. Сразу двое навалились, повисли на руках. Массивные. Воняют потом, перегаром, чесноком и навозом.

— Держи его, Гнутый! Вали!

Удар кулаком под рёбра выбил из меня дух. Я согнулся, хватая ртом прохладный воздух сарая. Ещё удар — в скулу. Мир перед глазами качнулся и поплыл красными пятнами.

Они выволокли меня наружу и повалили меня в снег, перемешанный с опилками и угольной крошкой. Били ногами. Молча, деловито. В бок, в живот, по бёдрам. Я пытался закрыть голову, сжаться в комок, но удары сыпались со всех сторон.

— Хватит! — рявкнул «рыжий».

Пинки прекратились. Я лежал на спине, глядя в серое московское небо. Во рту был вкус железа. Левый глаз заплывал, правый бок горел огнём — похоже, ребро всё-таки треснуло.

«Рыжий» навис надо мной. Лицо у него было