Ясырь 1 - Ник Тарасов

— А это что? — я ткнул пальцем в задубевший, покоробленный пласт. — Вы зачем мокрое на мороз выставили?

— Так сохнет же, ветром обдувает, — удивился мастер.

— Оно не сохнет. Оно рвется изнутри. Вода в лед превращается, рвет волокна. Потом такая кожа как жесть становится.

Я схватил уголь, валявшийся у печи, и прямо на стене набросал примитивную раму.

— Сушить в тепле. Но не у печи, чтоб не пересохло. Рамы нужны. Растягивать шкуру на раме, гвоздиками по краям прибить, и ставить в дальний угол, где воздух ходит, но мороза нет. Тогда она ровной будет, как стол, и мягкой.

Мастера молчали. Они видели, что я не просто языком чешу, а дело говорю. Но признать правоту чужака было выше их сил.

И тут я решил добить их окончательно.

— Черную кожу как красите? — спросил я, отряхивая руки от угольной пыли.

— Сажей с жиром мажем, — буркнул старшой. — Или дегтем.

— Потому она у вас и пачкается, и цвет лезет, — кивнул я. — А хотите черноту такую, чтоб как вороново крыло? И чтоб на века?

В глазах Елизаветы загорелся тот самый огонек жадности, смешанной с восхищением.

— Как?

— Железо и дуб, — сказал я.

Я подошел к верстаку, где валялись обрезки коры.

— Кору дубовую варите? Варите. Это для дубления. А теперь слушайте сюда. Берете старое железо. Гвозди ржавые, подковы, опилки с кузни — все, что кузнец выкидывает. Заливаете это дело квасом кислым или уксусом, если не жалко. Даете постоять несколько дней, чтоб жижа рыжей стала. А потом эту жижу льете в отвар дубовой коры.

— И что будет? — спросил молодой подмастерье, открыв рот.

— Будет чернота, — ухмыльнулся я. — Железо с дубом сцепится, и кожу прокрасит. Не сверху намажет, а внутрь войдёт. Не сотрёшь.

Елизавета уже достала свою книжицу и строчила там, не обращая внимания на вонь и грязь.

— Ржавое железо… уксус… дубовый отвар… — бормотала она.

Я видел, как меняются лица рабочих. Скепсис уходил, уступая место осторожному уважению. Ремесленник — народ простой. Ты можешь быть хоть царём, но если ты не знаешь, с какой стороны за нож браться, тебя уважать не будут. А если ты знаешь секрет, как сделать работу лучше — ты мастер. Хоть и странный.

— Попробуем, — наконец выдавил старшой, почесывая в затылке. — Железа ржавого у нас навалом. Попробуем твою премудрость, казак.

Елизавета закончила писать, захлопнула книжицу и посмотрела на меня. В полумраке сарая, среди зловонных паров и грязных шкур, её взгляд сиял. Это была смесь восторга, нежности и… лёгкого тревожного страха. Так смотрят на того, кто вдруг заговорил на каком-то древнем языке или достал из рукава живую змею.

Думаю, она понимала: простой донской казак не может знать таких тонкостей. Не может рассуждать о том, почему известь жжёт кожу, отчего шкура на морозе рвётся изнутри и как железо с дубовой корой дают чёрный цвет.

— Поехали, — сказала она тихо. — Здесь дышать нечем.

* * *

Обратная дорога показалась короче. Елизавета молчала почти весь путь, глядя на заснеженные ели за окном возка. Я тоже не лез с разговорами, понимая, что в её голове сейчас крутятся шестерёнки, перемалывая увиденное. Бугай скакал где-то рядом верхом.

— Откуда? — спросила она наконец, не поворачивая головы. Одно слово.

Одно хлёсткое как пощёчина слово.

Я ждал этого вопроса. Готовил ответ. Но врать всё равно было противно.

— Бабка у меня была, — сказал я ровным голосом, глядя на свои руки. — Травница. Знахарка. Много чего знала. И как лечить, и как спирт гнать, и как металл варить. Я малой был, крутился рядом, смотрел. Что-то запомнил.

Елизавета медленно повернулась. Её серые глаза сканировали моё лицо, внимательно и цепко ища фальшь. И находили её, конечно. Она была слишком умна, чтобы поверить в байку про чудо-бабку, которая знала кожевенное ремесло лучше опытных мастеров.

Но она также была достаточно умна, чтобы не копать глубже.

— Знахарка, значит… — протянула она задумчиво и прищурилась. — Хорошая, видать, была бабка. Повезло тебе.

— Повезло, — согласился я. — Только знания эти, Лиза, — опасная штука. Сама понимаешь. Если кто другой узнает, начнут спрашивать: не чернокнижник ли? Не от лукавого ли эти советы?

— Я не глупая, Семён, — она накрыла мою ладонь своей рукой в перчатке. — Лишнего не сболтну. Мне прибыль нужна, а не разбирательство у воеводы. Если твои советы сработают — я озолочусь. И тебя не забуду.

Я сжал её пальцы.

— Сработают. Я проверял.

Она кивнула и отвернулась к окну, но руку не убрала. Я чувствовал, как эта маленькая тайна, это недосказанное враньё связывает нас крепче, чем любые любовные клятвы. Теперь я для неё не просто любовник и союзник. Я — источник. Золотая жила. А жилу берегут, охраняют и никому не отдают.

Это было цинично, но в Москве такая циничность служила мне надёжной гарантией безопасности. Пока я нужен её кошельку и приношу прибыль, она порвёт за меня любого Засекина. Прибыль — вещь упрямая и веская. За неё люди держатся крепче, чем за дружбу, честь или даже любовь.

* * *

Продолжительная тишина в Москве — как слишком тихая улица ночью. Сначала радуешься покою, а потом ловишь себя на мысли, что тишина какая-то подозрительная, и в кустах рядом с тёмным силуэтом вдруг блеснула начищенная сталь.

Первые недели после стычки в переулке я ходил, оглядываясь на собственную тень. Спал вполглаза, ел только то, что приготовил сам или проверенный повар у Генриха. Но время шло. Засекин затаился, будто гадюка под корягой. Елизавета уверяла, что боярин занят переделом рынка пеньки и ему сейчас не до мелких пакостей донскому есаулу.

Да и Бугай находился часто рядом, внушая мне своим видом большее ощущение защищённости.

И я, дурак, расслабился. Бдительность притупилась, как лезвие дешёвого кухонного ножа.

В то утро меня разбудила мысль, назойливая, как летняя муха. Порох. Сорок пудов казённого зелья лежат в сарае у Фомы, за Яузой. Место глухое, сырое. А ну как крыша прохудилась? Или бочки рассохлись? Или сам Фома решил, что товар лежит слишком долго, и начал потихоньку отсыпать на сторону?

— Вставай, Бугай, — пнул я спящего десятника в пятку. — Труба зовёт.

Гигант открыл один глаз, мутный спросонья.

— Куда опять, батя? Спозаранку!

— Инспекция. Поедем проверим наши запасы. А то отсыреет всё к лешему, с чем тогда к турку пойдём? С матюками и рогатинами?

Пока мы завтракали, план в голове сложился чёткий, понятный.

— Сделаем так, — сказал я, натягивая сапог. — Разделяемся. Ты, Бугай, дуй на Пушечный двор. Походи, поспрашивай, почём нынче тюфяки да фальконеты старые. Может, списанное что