Лекс. Книга 1 - Евгений Нетт

Первый вариант — суть то же самое. Только убивать будут не свои, а чужие. Не потому, что «я» оттоптал им сотню мозолей, а просто для того, чтобы насолить Лазарям. Вряд ли даже самые чёрствые родители и братья-сёстры сильно обрадуются, если им начнут присылать запчасти отречённого родственника.

«А социум тут такой, что подобный ход конём ещё и одобрят все причастные. Прелестное местечко, но мне приходилось бывать в местах и похуже».

Я распахнул створки массивного шкафа, окинув взглядом ровные ряды костюмов на вешалках. Выдвинул полку с нижним бельём и, заперев дверь, принялся быстро переодеваться, выбирая одежду по своему вкусу.

«За основу взять второй вариант. Показать раскаяние. Готовность исправиться. И самое главное — продемонстрировать изменения. Такие, которые отец не сможет просто проигнорировать… или не захочет».

Спустя десять минут я бросил взгляд в большое, тянущееся во всю стену зеркало. Осмотрел себя. Растрёпанные волосы, круги под глазами, ссадина на скуле.

Но взгляд…

Взгляд был моим. Не Лександра, который на фото смотрел в объектив с вызовом или равнодушием. В зеркале сейчас отражался человек, который пережил смерть, переродился ценой чужой жизни — и не собирался на этом останавливаться.

«Это может сыграть как в плюс, так и в минус. Слишком резкая перемена вызовет подозрения. Но если я сейчас предстану перед отцом в образе кающегося грешника, он не поверит. Такое наверняка происходило уже не единожды».

Я коснулся браслета, пролистав каталог. Десять секунд — и с помощью нужной техники я материализую в руках расчёску, металлическую и с угловатым растительным узором, выглядящую так, словно её ковали вручную.

Привёл в порядок волосы, уложив их на свой манер. Собрал хвост на затылке, отыскав в шкафчике с аксессуарами простую чёрную резинку.

И снова взглянул в зеркало, признав, что со внешностью Лексу повезло больше, чем мне в прошлом.

Не широкие, но и не узкие плечи. Осанка. Аристократическое лицо, которому очень шла моя довольная всему вопреки ухмылка. Почти чёрные длинные волосы, собранные в строгий хвост. Чуть растрёпанная чёлка. Тонкая линия губ, с лёгким изумрудным отливом глаза, тёмно-синий костюм, в котором мне виделись оттенки грозового неба. И ссадину удалось удачно прикрыть волосами — если присматриваться, то заметить можно, но хотя бы в глаза не бросается.

«Ещё бы круги под глазами куда-нибудь деть, но тут я бессилен. Пусть работают на образ человека, который сегодня пришёл в себя и принял волевое решение творить великие дела».

За пятнадцать минут до полудня в кабинет, куда я успел вернуться, заглянула служанка — миловидная, строгая брюнетка. Она же и стала моим проводником среди коридоров поместья, больше напоминающего лабиринт. Несколько этажей, сотни комнат и десятки залов, галереи, балконы — просто на то, чтобы осмотреться здесь, потребовался бы не один день.

Замерла девушка у массивной двери из тёмного дерева, с вырезанным на нём гербом Лазарей. Дальше дело было за мной, так что, не откладывая и не мандражируя, — хотя очень хотелось, — я поднял руку и трижды постучал. Чётко, негромко.

— Войдите…

Глава 3

Тончайший лед

Толстая створка двери поддалась с глухим, вкрадчивым шелестом.

Кабинет графа оказался именно таким, каким я его себе и представлял, начитавшись заметок и разглядывая портреты в семейном крыле. Никакого пафосного барокко, никакой вычурности, за которой нередко прячут неуверенность в себе.

Массивный стол из тёмного дерева, кресла «в тон», полки, приталенные к стенам светильники. Ровные ряды неподписанных, но помеченных цветастыми ярлыками папок на стеллажах за спиной хозяина кабинета.

Особняком стояла детализированная, металлическая и объёмная карта Империи на стене, по обе стороны от которой висела пара портретов — один нынешнего Императора, и один, если не ошибаюсь, деда этого тела… моего деда.

Тут напрочь отсутствовало хоть что-то лишнее — ни статуэток, ни украшений, ни картин.

«Всё здесь дышит выверенной за годы функциональностью. Похвально. Даже очень…».

А в центре композиции находился сам Альберт Лазарь, который вот так, лицом к лицу, казался старше, чем казалось на фотографиях в сети. Немаловажную роль играло и холодное освещение, падающее на лицо мужчины так, что каждая морщина казалась высеченной в камне и подчёркнутой тёмными контурами.

Когда я вошёл, он даже не поднял головы, продолжая писать «по-старинке» — перьевой ручкой на обычном листе бумаги. И тишина ещё в кабинете стояла такая, что скрип пера эхом отдавался в черепной коробке.

Я тихонько прикрыл за собой дверь и замер. Не подошёл к столу и не рухнул в кресло, как, возможно, сделал бы мой предшественник. Просто стоял, выпрямив спину и сложив руки за спиной — поза, которая в том, прошлом мире неизменно олицетворяла «внимание» и «уважение», без заискивания.

Секунды текли. Пять, десять, двадцать.

Граф отложил перо, поставил подпись на углу документа, отложил писчий инструмент и только после этого поднял взгляд.

Я ожидал многого. Гнева. Холодного презрения. Разочарования, которое должно было въесться в каждую чёрточку этого жёсткого лица. Но моему взгляду предстало нечто другое.

Усталость.

Альберт Лазарь смотрел на меня так, будто видел перед собой не сына, а давно списанный, порядком потрепавший нервы проект, к которому его вынудили вернуться.

И в этом взгляде не было ни надежды, ни даже желания наказать.

«Он ждёт очередного разговора, который ничего не изменит» — услужливо подсказало подсознание, обозначив то, что я и так уже понял.

— Сел, — коротко бросил он, кивнув на кресло напротив.

Я подчинился без единого слова. Сел, выпрямив спину и положив руки на подлокотники, но не расслабляясь.

В прошлой жизни я общался с людьми рангом выше. Намного выше, и очень часто — такова уж была моя участь. Ремесленник и наставник не мог не контактировать с заказчиками, а слуг по таким делам не посылали.

Поэтому у меня имелся обширный опыт ведения переговоров с самыми разными людьми: титулованной знатью, главами гильдий, другими магами, даже представителями правящих фамилий разных королевств.

Я умел правильно позиционировать себя, чувствовать настроение, понимать, когда нужно спорить, а когда — молчать в тряпочку и делать вид, что тебя не существует.

И сейчас ситуация требовала от меня именно тишины.

Граф тем временем откинулся в кресле, изучая меня с той же отстранённостью, с которой рассматривают некий предмет, доставляющий проблемы. Или ошибку, которую уже нельзя исправить — только избавиться от неё, закопать поглубже и надеяться на то, что об этой проблеме никто никогда не вспомнит.

— Ты выглядишь иначе, — произнёс