Пепел Павильона Сливы - Виталий Хонихоев

рисом, отзывы можно посмотреть у предыдущих покойниц…». Конечно же. Был такой ушлый парень, Сайнт Сельмер, который отсидел двадцать девять лет за мошенничество и был отпущен домой умирать от рака. В газетах он разместил одно объявление «Я умираю и могу за 5 долларов передать письмо вашему усопшему родственнику, а за 15 долларов — посылку». И что вы думаете? С ним вместе хоронили тринадцать гробов с письмами и посылками, а он лично заработал два с половиной миллиона. Которые и оставил своей дочери. Обаятельный мошенник… правда думаю, что часть вечности ему пришлось потратить, служа почтальоном на том свете…

Я поймала себя на том, что снова улыбаюсь. Усилием воли убрала улыбку, это невежливо. Сачи и так трудно. Не надо ей видеть, как покойница лыбится над её просьбой, тем более что ничего смешного в этом нет. Или есть?

— Я передам, — сказала я, кивнув головой. — Тама из деревни Сирокава. Помнит. Не вышла за того, кого хотела. Прощения за сороковой день. Я запомнила.

Сачи коротко выдохнула — будто долго не дышала.

— Спасибо, — прошептала она и положила на стол небольшую монетку из потемневшего серебра. — Вот. За доставку.

— Не надо, — сказала я. — Может меня еще и не удавят.

Она замотала головой, мол, нет, бери, и быстро отодвинулась в сторону, склонившись над своей плошкой — рядом прошла Госпожа Тишина, бдительно наблюдая за порядком во время трапезы. Сидящие за столами — поспешно сделали вид что заняты исключительно своими плошками.

Я посмотрела на стебелёк полыни, сунула его за пазуху, под верхнее косодэ.

И тут же — с другой стороны — подсела следующая. Худенькая, востроносая, с красными пальцами от щёлока (значит, из прачечной, моя коллега). Положила плошку. Молчала. Собиралась с духом.

Я доела рис.

— Говори, — сказала я, стараясь не улыбаться от иронии ситуации. — Кому что передать? Посылка или письмо? Привет родне?

Она вскинула на меня глаза — испуганные и круглые.

— Отцу, — выдохнула она. — Его звали Городзаэмон. Кузнец. Сгорел в кузнице четыре года назад. Передайте, что я жива. Что я во дворце. Что у меня всё хорошо. Что ему не надо… не надо за меня переживать. Пусть спокойно идёт по пути.

Она тоже положила рядом со мной что-то. Маленький, плоский, потемневший от времени гвоздик. Кованый. Отцовской работы, наверное. Гвозди ковать — тут тоже работа и работа тонкая и тяжелая одновременно. Пока я думала — девушка встала, поклонилась и поспешно удалилась в сторону, оставив на столе еще одну монетку. Один коку риса тут стоил где-то сорок серебряных монеток, на одну монетку человек мог жить и питаться примерно неделю. И питаться хорошо.

Я посмотрела на две серебряные монетки, что лежали на столе передо мной. Служанкам в Нижнем Дворе никто не платил за труд и если у них появлялись деньги — это были их собственные деньги, зачастую от родственников или знакомых. Ну или подарки от тех, кому повезло больше, от обитательниц Среднего или даже Высшего Дворов.

У Аяко например — совсем не было при себе денег. До этого момента. Что же… жизнь, кажется, стала налаживаться. Жаль, что она такая короткая вышла. Надо бы всех запомнить, а то вон, уже очередь собирается… такими темпами скоро одна покойница самой богатой служкой Нижнего Двора станет. Как там говорят? В гробу карманов нет, хоть поесть нормально…

— Эй! Чиё! Тофу еще будешь?

Глава 3

Глава 3

Приподнимаю тяжелый валок и с силой опускаю его вниз. Удар. Затем переворачиваю сложенную ткань на другой бок и снова бью по ней деревянной лопаткой, которая называется тут сэнтаку-ита — на западе такое называли бы валком для стирки. Деревянная лопатка с нанесёнными на её поверхность рубчатыми волнами как на стиральной доске. Добавьте сюда мыльный корень и щёлочь из древесной золы, большой плоский камень, на котором раскладывается ткань, и средневековая стиральная машинка готова. Ах да, конечно же без своего основного компонента ничто не заработает. Основной компонент — это я. Или любая иная прачка, которая сперва вымачивает ткань в щёлоке, обрабатывает мыльным раствором, а уже потом раскладывает на камне и бьёт валком, время от времени переворачивая на другую сторону.

Рядом со мной, через два камня, работает девушка постарше — её зовут, кажется, Михо, и у неё руки до локтей красные, как варёные раки. Она бьёт валком в одном ритме со мной, и от этого по всей прачечной идёт двойное эхо — тук-тук, тук-тук, как сердцебиение какого-то большого деревянного зверя. У дальней стены, у котлов с кипятком, две женщины в подоткнутых юбках перекладывают мокрое бельё длинными шестами. Одна ругается вполголоса — кажется, обожгла руку паром. Вторая смеётся, негромко, чтобы не услышала Госпожа Тишина.

В моей голове такая картина всегда вызывала умиление, ведь там молоденькие прачки с голыми руками и крепкими ногами проделывали всё это на берегу реки, в тенистой заводи, на мостках, а вокруг возвышался лес, цвели цветы и росли травы, из рощи выходили робкие олени, доверчиво приближаясь к людям, а где-то в листве щебетали птицы. Такая вот деревенская пастораль. Полотно для веера дорогой леди, не иначе.

В реальности же весь процесс происходит внутри прачечной, большого каменного здания с множеством окон под самой крышей. Окна пропускают дневной свет, но внутри помещения постоянно клубится пар от котлов с кипящей водой и мокрой ткани. Постоянная влажность, теснота и скученность, запах мокрого белья, рисового отвара и горячий пар, поднимающийся вверх, отсутствие какой-либо техники безопасности, и это я уже не говорю об учёте рабочего времени. Волосы под шапочкой давно намокли, прилипли ко лбу, кофта на спине промокла насквозь и липнет неприятно — а ведь работаем мы тут с самого рассвета и до обеда ещё далеко.

— … а я тебе говорю, она его в рукаве пронесла, — донеслось из-за соседнего ряда камней. Голос молодой, торопливый. — Сама видела, как она с фрейлинской половины возвращалась.

— Тише ты, дура, — шикнули в ответ. — Услышит кто…

Я не повернула головы. Только удар валка стал чуть тише — чтобы лучше слышать. Бесполезно — собеседницы тоже сообразили, что слышно слишком хорошо, и замолчали. Запомним. Соседний ряд, две прачки, разговор про «фрейлинскую половину» и «в рукаве пронесла». Это может быть про что угодно, от украденного гребня до отравленных благовоний. А