Чужие петлицы - Роман Тард

Воронин промолчал. Он знал, к чему эта весна и чего стоит бабье «брешут или нет». Он знал день и час — знал лучше любого штаба, — и оттого пустая тревога старой санитарки, чутьём угадавшей то, что он держал в голове расписанным по минутам, отозвалась в нём глухо и скверно. Сказать ей было нечего. Вернее, сказать было всё — и нельзя ничего.

Дарья меж тем приметливо оглядела его тумбочку.

— А табачку, гляжу, не трогаешь. — Она указала на кисет, выложенный поверх узелка. — Полнёхонький лежит. Некурящий, ай бросил?

Воронин скользнул взглядом по кисету и принял к сведению ещё одну чёрточку чужого человека, которым теперь был: кисет полон, к нему не притрагивались — стало быть, Рябов не курил, а табак держал для других, чтоб было чем угостить бойца. Командирская привычка, мелкая и верная.

— Не курю, — сказал он. — Для ребят держу.

— И то по-хозяйски, — одобрила Дарья.

— А зазнобу-то писать будешь? — Дарья хитро покосилась на узелок, и Воронин внутренне подобрался. — Я ить карточку видала, как вещи принимали. Видная девка. Невеста, чай?

— Невеста, — обронил он, ничем себя не выдав, и в ту же секунду занёс в память: для посторонних — невеста, так проще, так меньше вопросов. — Напишу. Дай оклематься.

— И напиши, и напиши, — обрадовалась Дарья своей правоте. — Девки ждать не любят, разбалуешь — уведут. Моего вон тоже в своё время… — Она махнула рукой, не договорив, и в этом недоговорённом стояло что-то своё, давнее, и Воронин не полез. — Ну лежи. Чай скоро.

Она ушла, и он остался лежать, глядя в бревенчатый потолок и сводя добытое в одну картину, как сводил когда-то разрозненные донесения. Где он — теперь ясно: окружной госпиталь под Минском, рядом часть, весть домой уже ушла. Кто он на бумаге — тоже ясно: лейтенант Рябов из разведшколы, командир, которого хвалят. Не ясно было одно — живая изнанка чужой жизни: Маша, имена из писем, всё то, на чём подорвёшься в любую минуту.

И знал главное — то, чего здесь не знал никто. Он скосил глаза на ходики. Восемнадцатое марта. Загнул в уме пальцы: март добить, апрель, май, июнь до двадцать второго. Без малого сто дней — и целая чужая жизнь, которую за этот срок предстояло выучить наизусть, чтобы дожить до своего часа лейтенантом Рябовым, а не разоблачённым неизвестно кем.

Стать Рябовым настолько, чтобы перестать оглядываться на самого себя: чтобы рука сама, без запинки, выводила чужой росчерк; чтобы на оклик «Серёжа» оборачиваться вовремя, а не на полсекунды позже; чтобы на «Машу» в чужом письме не дрогнуло лицо.

Он закрыл глаза. Скелет — к вечеру. Мясо — по крупице.

Глава 3

«Тренировка»

К концу марта его стали выпускать во двор. Доктор сказал: ходи, дыши, только не геройствуй, — и Воронин принял это как разрешение начать работу, которую откладывал с первого дня. Тело надо было проверить. Не пожалеть, не поберечь — проверить, как проверяют незнакомое оружие, прежде чем идти с ним на дело: что оно может, где у него лёгкий ход, где осечка, чему верить, а чему не верить ни в коем случае. Откладывать было нельзя. Тело крепло само, день ото дня, но крепло вслепую, без хозяина, — а Воронин не желал однажды понадеяться на него в деле и нащупать предел там, где не ждал. Лучше найти этот предел сейчас, на тихом дворе, своей рукой, чем после — чужой, под огнём.

Двор госпиталя был тесный, обнесённый дощатым забором, с натоптанными в грязном снегу тропками. У глухой стены стоял турник — две вкопанные сваи и перекладина, обмотанная для тепла рваным тряпьём, — а поодаль чернела колода с засаженным в неё топором, лежала куча наколотых дров и горбились ещё не початые чурки. Десяток выздоравливающих топтался кучками, курили, грелись на скупом мартовском солнце. Пахло мокрым деревом, махорочным дымом и тем особым госпитальным духом — карболкой, прелым бельём, остывшей кашей, — что пропитывал тут всё и тянулся за выздоравливающими даже на воздух. С крыши капало; снег у завалинки осел, почернел, пошёл ноздрями. К турнику не рвался никто. Холодно, да и незачем: належавшимся хотелось покоя, а не железа под ладонью.

Воронин подошёл к перекладине, стянул ватник, остался в нательной рубахе. Сырой воздух сразу прихватил кожу. Он взялся за обмотку, и холод всё равно обжёг ладони сквозь тряпьё. Торопиться он не стал — повисел, чувствуя, как под собственным весом вытягивается позвоночник, как разбираются по местам мышцы спины и плеч. Тело висело чужое, незнакомое на ощупь изнутри: легче, чем он привык, и будто короче в рычагах. Он дал себе минуту — приноровиться к новому весу, к новому размаху рук, как приноравливаются к чужому инструменту, прежде чем пустить его в ход. Потом подтянулся. Раз. Тело пошло вверх легко, чисто, без натуги, и это было давно забытое, почти неприличное по лёгкости ощущение — будто кто-то снял с него мешок с песком, который он таскал на плечах столько лет, что перестал замечать. Два. Три. Подбородок над перекладиной без обмана и без рывка, без той свинцовой тяжести сорока прожитых лет, когда каждое повторение надо выгрызать у самого себя.

На восьмом он поймал себя на том, что считает не свои подтягивания. Его, воронинский, потолок был другой — ниже, тяжелее, честнее заработанный. А это тело брало восьмой раз как пятый, и в самой его лёгкости было что-то чужое, не им наработанное: курсантская закваска, ежеутренняя зарядка, турник между лекциями — всё то, чем накачивают молодого в военном училище и о чём сам Воронин помнил умом, а не мышцами. Тело знало эту работу. Оно делало её само, без него, как чужой человек привычно делает привычное дело чужими руками.

Он спрыгнул, не доведя до отказа. Пощупал жилку на шее — пульс чистый, быстро встающий на место. Дыхание глубокое. Ни ломоты в колене, ни обруча на груди, ни сорока лет за спиной. Молодое, крепкое, хорошо поставленное тело, на которое можно опереться. Только опираться предстояло с оглядкой, потому что чужая сила — обманчивая опора: не знаешь её предела, пока на нём не сорвёшься.

Он прошёлся по двору, пробуя тело на ходу, как пробуют незнакомую обувь перед дальней дорогой.