Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

И тут Серебряный усмехнулся. Коротко, одним углом рта, я видел его усмешку считаное число раз и каждый раз, перед ходом, который он приберегал заранее.

— Плохо вы о нас думаете, Разумовский. Магистр Величко жив, здоров и заметно поправился на казённых харчах. Метку Архивариуса с него сняли, проверку он прошёл, и через неделю-другую вернётся домой. Можете обрадовать племянника. Считайте это жестом доброй воли, сегодня я делаю их больше, чем за весь прошлый квартал.

Я приподнял бровь. Сдержаться не получилось, новость была хорошей, по-настоящему хорошей, первой за это утро, принадлежала она по праву Семёну. Заодно я отметил сам себе факт, магистр приехал торговаться и привёз размен заранее. Анну ему не отдали, и он знал, что не отдадут. Лощинин был настоящей целью с самого начала.

— Хорошо, — сказал я. — Забирайте. С условиями. Первое, я получаю копии всех заключений ваших экспертов по этому телу. Не выжимку, а копии. Второе, если найдёте способ вскрыть сейф без смерти пациента, операцию делаю я, с моей бригадой, хоть в вашем хранилище. Он наш больной, магистр. Мы его не бросаем, мы переводим его в другой стационар. Почувствуйте разницу.

— Первое — да. Второе… — Серебряный посмотрел на каменное лицо с серебряной щелью между век. — Второе я запомню. Это всё?

— Всё. Балков, забирайте пациента.

Выносили Аркадия Дмитриевича шестеро. Спецконтейнер у Канцелярии нашёлся быстро, длинный ящик с матовыми стенками, изнутри выстланный чем-то вроде свинцовой фольги, и когда тело перекладывали со стола, я услышал, как натужно выдохнули все шестеро разом. Окаменевший человек весил вдвое больше живого. Носилки под ним прогнулись, контейнер принял его с глухим стуком, какого не бывает при погрузке человеческого тела, и от этого стука у меня свело челюсть.

Я стоял у опустевшего операционного стола и провожал ящик взглядом. Сутки назад этот человек был моим самым безнадежным покойником. Час назад, самым невозможным пациентом, под которого я собрал лучшую бригаду в губернии и подписал бумагу, где все последствия принимал на себя единолично. Теперь его увозили люди в форме.

Хирург во мне требовал остановить погрузку и вернуть больного на стол. Взрослый человек умел складывать вероятности и поэтому стоял и смотрел, вскрыть сейф сегодня означало убить. Я разжал кулаки и пошёл к своей команде. «Аркадий Дмитриевич, — мысленно сказал я в спину ящику, — мы не прощаемся. — У вас остался открытый счёт в этом учреждении, и я намерен его закрыть».

Серебряный у дверей отдавал распоряжения и Балков записывал, кивая на каждой точке.

— Временный пункт дислокации развернуть в больнице. Сегодня. Состав, две смены, ротация через моих людей во Владимире. Радулов попытается вернуть женщину, вопрос времени. Когда он попробует, мы обязаны быть здесь и встретить его первыми.

Я не стал дослушивать. Этот пафос предназначался уже истории. У истории, в отличие от меня, не было полной ординаторской побитых лекарей.

* * *

Я зашел в ординаторскую. Зиновьева обрабатывала Тарасову переносицу, Тарасов шипел и дергал головой, Семён сидел над своим оторванным рукавом с иглой из шовного набора и зашивал его хирургическим узловым. Коровин разливал по стаканам воду из графина. Грач стоял у окна, спиной ко всем.

При моём появлении встали все, кроме Грача.

— Сидеть. — Я прошёл к столу и оглядел свою гвардию. — Доклад о потерях.

— Перегородка цела, кости носа целы, — отчиталась Зиновьева, закручивая флакон. — Гематома будет знатная. У Семёна костюм, у Захара Петровича ссадина на костяшках. У противника, по моим наблюдениям, потери тяжелее.

— Это меня и беспокоит. — Я сел на край стола. — Теперь слушайте, и слушайте внимательно, потому что повторять я не буду. Вы устроили драку в операционной. В стерильной зоне, при развёрнутом столе, при заправленном контуре, в котором четыре литра донорской крови. Вы били офицеров Канцелярии при исполнении, мне плевать, что они начали первыми, у них работа такая, начинать первыми. Любой трибунал Империи разберёт этот эпизод не в нашу пользу. Если бы магистру Серебряному сегодня было выгодно нас закопать, мы бы уже ехали во Владимир в разных машинах. Нам повезло, что ему выгодно другое. Надеюсь что вы понимаете это?

Тарасов разглядывал свои колени, Семён положил иглу.

— Виноваты, Илья Григорьевич, — пробасил Коровин и поставил графин. — Чего уж. В народе говорят, за своего телёнка и корова волка бодает. Телёнка у нас отнимали, вот и бодали. А что в стерильной зоне, это да, это срам.

— Срам, Захар Петрович, — согласился я. — Зафиксируем и пойдём дальше. Теперь хорошая новость, и она персональная. Семён. Твой дядя жив, здоров, проверку Канцелярии прошёл, и через неделю-другую магистр Леопольд Величко вернётся в Муром. Источник, лично Серебряный, при свидетеле в моём лице.

Семён поднял голову. Он смотрел на меня, и я видел, как новость проходит сквозь него медленно, слоями, как контраст по сосудам. Он открыл рот, закрыл, снова открыл и выговорил:

— Спасибо.

— Не мне. Скажешь дяде, чтобы в следующий раз писал письма. — Я повернулся к окну. — Денис.

Грач не обернулся. Плечи его были неподвижными, и по этим плечам я читал всё, что он думал о сегодняшнем утре, о вчерашнем дне и о себе.

— Денис, развернись. Разговор лицом проводят.

Он повернулся и смотрел сквозь меня, в точку на стене.

— Пациента увезли, — сказал я. — Живого. В единственное место, где его камень не вскроется сам и его не вскроют дураки. Это лучший из доступных исходов на сегодня, и ты это знаешь. А теперь о том, что было в операционной. Люди умирают, Денис. Иногда мы бессильны. Истерика у стола, это непозволительная роскошь для любого, кто стоит рядом с больным. Для тебя тоже. Прекрати.

— Истерика. — Грач усмехнулся, и усмешка вышла страшноватой. — Вам легко говорить, Илья Григорьевич. У вас ещё никто не умирал на столе.

В ординаторской стало тихо. Зиновьева замерла с флаконом в руке, Семён сделал движение встать, я остановил его взглядом.

— Всё когда-то бывает в первый раз, — сказал я.

Сказал ровно, без нажима, и это была чистая правда, в этом мире на моём столе ещё никто не оставался. В прошлом мире у меня было собственное кладбище, как у каждого хирурга. Я помнил их всех, имена, даты, даже цвет кафеля в той операционной в ночь, когда я потерял первого. Мне было двадцать девять, мужчина, пятьдесят четыре года, разрыв аневризмы брюшной аорты, мы не успели на семь минут. Своё кладбище в этой жизни я собирался держать