Красный генерал Империи 3 - Павел Смолин

— Третий вопрос.

— Слушаю.

— Что Вы у меня хотите конкретно?

Я подумал. Подержал паузу.

— Владимир Ильич. У меня к Вам три конкретные просьбы. Первая: в апреле следующего года провести объединительный съезд социал-демократов в Петербурге, с участием Мартова и его кружка, и формально преодолеть раскол третьего года. Это не для меня. Это для Вашей собственной работы: разделённой партией Вы Думу не возьмёте. Вторая: с этой осени издавать в Петербурге обыкновенную легальную газету Вашей партии, с обыкновенной типографской лицензией. Я Вам в этом помогу через Витте и через моих частных людей. Третья: к выборам во вторую Думу выставить ваших кандидатов в максимальном количестве округов, включая дальневосточные. Я Вам в этом не помешаю, и в обыкновенной приамурской обстановке Ваши кандидаты могут рассчитывать на доверие людей, которые меня знают.

Ленин слушал не перебивая. Когда я закончил, он долго молчал.

— Николай Иванович. По первой просьбе. Объединительный съезд в Петербурге я готов рассматривать. У меня к Мартову лично нет той ненависти, какая обыкновенно у нас в партии приписывается. У меня с ним идейные разногласия, и они остаются. Но идейные разногласия можно решать в одной партии, если у этой партии есть Дума, в которой обыкновенно идёт работа. Я согласен. Я с Мартовым лично переговорю в октябре, как только буду у него в Петербурге.

— Спасибо.

— По второй просьбе. Газета легальная. Я в Петербурге легальной газеты у нашей партии давно хочу. У нас обыкновенно мешали и государственные препятствия, и наши собственные сомнения по части цензуры. Если Вы мне сейчас обещаете, что государственных препятствий не будет, я свои сомнения смогу преодолеть. Я согласен.

— Спасибо.

— По третьей просьбе. Кандидаты по округам. У меня в нашей партии в Закавказье есть люди, у которых дальневосточный опыт есть. Один из них — Иосиф Виссарионович Джугашвили, в Тифлисе сейчас. Он был у меня в третьем году в Лондоне на съезде, я его тогда отметил. Он по делу работает в Закавказье уже три года. У него есть редкое сочетание: грузин по крови, церковное образование по семинарии, марксист по убеждениям, организатор по способностям. Я о нём думаю как о человеке, который мог бы делать у нас связь между партией и нерусскими окраинами. Если Вам, Николай Иванович, нужен будет ход в Сибирь и на Дальний Восток через нерусских, я Вам его сведу.

Я долго смотрел на Ленина.

— Сведите, Владимир Ильич.

— Сведу.

Мы помолчали. Надежда Константиновна тихо подлила нам чая. Я кивнул ей в благодарность. Она кивнула в ответ.

Ленин чуть откинулся в кресле.

— Николай Иванович. У меня к Вам ещё один вопрос. Личный.

— Слушаю.

— Я Вам обязан тысячью рублей золотом, переведёнными в августе четвёртого года через Цюрих. Я Вам сейчас в этом обязательстве хочу прояснить одну вещь. Я эти деньги тогда принял, потому что они мне были нужны. Я их у Вас принял в качестве частной помощи от пожилого русского человека. Я к этому моменту не знал, кто Вы такой. Я Вам за эти деньги признателен. И я Вам сейчас хочу сказать: эти деньги от меня к Вам не вернутся в денежной форме. Я Вам их верну в той форме, какая Вам нужна.

— Владимир Ильич. Я с Вас денег обратно не просил и не прошу.

— Я знаю. Я Вам это говорю не как должник, а как партнёр. У меня в Вашей картине теперь будет работа на семь-восемь лет. Я эту работу буду делать. Это и есть, что я Вам верну.

— Принимаю.

— Не за что.

Мы помолчали ещё. Я отпил остывшего чая.

— Владимир Ильич. У меня к Вам последний вопрос на сегодня.

— Слушаю.

— У Вас в Куоккале здоровье как?

Ленин чуть улыбнулся.

— Николай Иванович. Спасибо, что спросили. У меня здоровье обыкновенное. Голова работает. Сердце пока не давит. Печень иногда напоминает о себе. Сон у меня плохой, но это у меня с молодости.

— У меня врач хороший. Из военно-медицинского управления. Зовут Александр Александрович Павлов. Не тот, который Иван Петрович из академии наук, а другой. Он меня смотрит еженедельно. Если у Вас в Петербурге будет нужда в обыкновенном внимательном докторе, я Вам его прикомандирую частным образом.

Ленин долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Это много.

— Это столько, сколько в моих силах.

— Принимаю. Но не сейчас. Я к Вам обращусь, если у меня будет нужда.

— Принимайте по обстоятельствам.

— Спасибо.

Мы посидели ещё с полчаса. Разговор от политики ушёл. Ленин рассказывал мне о Швейцарии, о его последних трёх годах в эмиграции, о том, как у него в Женеве сложилась обыкновенная партийная типография на пожертвования двух обыкновенных швейцарских социал-демократов, у которых дядя был фабрикант. Я ему рассказывал о Хабаровске, о моём жёлтом доме на яру, о Соломине, о Селиванове, о Кречетове. Я рассказывал не для произведения впечатления, а потому что я к этому моменту понял, что у меня с Лениным разговор уже сложился, и теперь нам обоим надо посидеть в обыкновенной частной беседе, чтобы у нас в обыкновенной памяти осталась не одна политика, а и обыкновенный человеческий вечер.

К пяти часам мы оба устали. Я встал.

— Владимир Ильич. Спасибо за приём.

— Это Вам спасибо, Николай Иванович, что приехали.

Мы пожали руки. У него рука была не сухая, как у Столыпина, а тёплая, мягкая, обыкновенно интеллигентская. Не пожатие, а обыкновенная человеческая ладонь.

— Я Вас в Петербурге ожидаю?

— Я переезжаю в Петербург пятнадцатого октября. До этого я в Куоккале. После пятнадцатого мы с Вами увидимся часто.

— Я Вам напишу через Гольдмана о месте.

— Жду.

Надежда Константиновна проводила меня через дом до крыльца. На крыльце она остановилась.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Я Вам одну вещь хочу сказать. Вне политики. Просто.

— Слушаю.

— Я Володю знаю двадцать лет. Я его знаю в обыкновенном человеческом виде, без партии. Я Вам скажу одно: у него сегодня после Вашего разговора будет ночью бессонница не от напряжения, а от облегчения. У него в его двадцати годах подпольной работы такого собеседника не было. Я Вам за это благодарна.

Я долго смотрел на неё.

— Надежда Константиновна. Это много.

— Это правда.

Я ей поклонился. Она мне в ответ. Я пошёл к коляске.

В коляске мне молодой