Из ЖКХ в маги - Виктория Крафт

слушалось уже лучше. Слабость отступала, мышцы наливались силой. Молодое тело — хорошая машина. Только заправлять надо регулярно. А с заправкой пока было не очень — крупа, хлеб, яйца, сало. Масло Игнат принёс, горшочек стоял на полке нетронутый. Молока бы ещё. Или козу завести.

Я глянула на озеро. Вода была спокойная, гладкая, в ней отражалось небо — синее, с редкими облаками, похожими на растянутую вату. У берега вода отливала серебром, и даже издалека было видно, какая она прозрачная — светлое пятно песка просвечивало сквозь толщу воды.

И вдруг мне страшно захотелось искупаться.

Жарко не было — утро только начиналось, — но после трёх дней болезни, или чего там было с прежней Алей, тело просило воды. Смыть усталость. Смыть страх. Смыть всё, что налипло за эти дни.

— А почему нет? — сказала я вслух. — Озеро моё. Берег мой. Соседей не видно. Чего я, как мышь в норе, сижу?

Я сходила в сарай, взяла удочку — ту самую, что нашла вчера. Леска была крепкая, крючок ржавый, но целый. Поплавок — деревянный, выструганный вручную. Заодно и порыбачить можно. Два дела сразу. По-хозяйски.

На берегу я скинула башмаки. Платье сняла — аккуратно сложила на траве, чтобы не помять. Нижнюю юбку — туда же. Осталась в одной рубахе, длинной, до середины бедра. Всё-таки не голая, а если кто увидит — так я на своём берегу, имею право. Рубаха была тонкая, льняная, сразу прилипла к телу. Я поёжилась — не от холода, а от какого-то странного, забытого чувства. Вода. Скоро войду в воду.

Вода встретила меня теплом.

Я ожидала холода — утренняя ведь, — а она оказалась ласковой, прогретой за вчерашний день. Песок под ногами был мягкий, илистый, приятный. Я зашла по колено и остановилась. Вода обняла ноги, поднялась выше, к бедрам. Мелкие рыбёшки метнулись врассыпную. Я видела свои ступни сквозь прозрачную воду — белые, тонкие, с розовыми пятками. Чужие ступни. Но уже почти родные.

Я зашла по пояс, по грудь. Ахнула — всё-таки прохладно, — и поплыла.

Тело плыло легко. Совсем не так, как моё прежнее — грузное, натруженное, с больной спиной. Это тело скользило в воде, как рыбка. Я сделала несколько гребков, потом перевернулась на спину, раскинула руки и просто лежала, глядя в небо. Облака плыли надо мной. Солнце грело лицо. Вода держала.

— Хорошо-то как, — сказала я вслух. — Господи, хоть что-то хорошее.

Я плавала долго. Ныряла, открывала глаза под водой, рассматривала дно. Оно было песчаное, с проплешинами гальки, с кустиками водорослей. Рыбы шарахались от меня и снова собирались в стайки. Одна, любопытная, ткнулась в колено и тут же уплыла.

Потом я вылезла на берег, отжала волосы и села на траву. Солнце пригревало, кожа покрылась мурашками, рубаха быстро высыхала. Я сидела и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Какая-то пружина, скрученная в тугой узел, начинала распрямляться.

— Вот так и живём, — сказала я. — Купаемся. Ловим рыбу. Ведро в углу. Идиллия.

Я взяла удочку, насадила червяка — нашла под камнем, жирного, розового, — закинула в воду. Поплавок закачался на лёгкой ряби. Я сидела, свесив босые ноги к воде, и смотрела на поплавок, на озеро, на небо. Мысли текли медленно, лениво, как вода у берега.

Вода была прозрачная. Я видела, как ходят рыбы — мелкие, серебристые, с чёрными полосками на спинках. Они кружили вокруг наживки, но не клевали. То ли червяк был невкусный, то ли рыба здесь сытая. А потом из глубины выплыла она.

Рыбина.

Огромная. Размером с половину меня. Спина тёмная, почти чёрная, бока серебристые, с розоватыми полосами. Хвост широкий, как веер, плавники — полупрозрачные, с розовой каймой. Она шла медленно, величественно, как подводная царица. Я замерла, боясь дышать.

— Ничего себе, — прошептала я. — Вот это зверюга. Интересно, это форель местная? Или кит недоразвитый? И сколько в ней килограмм? Десять? Двенадцать?

Я смотрела на неё и уже прикидывала в уме. Уха. Наваристая, жирная, с лучком и зеленью. Или зажарить? С корочкой, на сале, которое Игнат принёс. А можно и так и так — рыбина большая, на всё хватит. Голова и хвост в уху, филе — на сковороду. А если ещё картошечки молодой с огорода...

И тут рыбина прыгнула.

Прямо из воды, свечой — огромная, сверкающая, с распахнутыми плавниками. Я даже вскрикнуть не успела. Она врезалась мне в плечо — удар был такой, что я опрокинулась навзничь, перекувыркнулась через голову и покатилась по пригорку. Земля, трава, небо, вода — всё смешалось. Я рухнула в озеро, подняв тучу брызг.

Вынырнула, отплёвываясь. В ушах звенело. Волосы облепили лицо, в них запуталась водоросль. Я откинула мокрые пряди и огляделась.

На берегу, на том самом месте, где я только что сидела, била хвостом рыбина. Здоровая. Огромная. Серебристая. Она шлёпала хвостом по траве и, кажется, сама была удивлена не меньше меня.

Я посмотрела на неё. Потом на себя — мокрая, в облепившей тело рубахе, босая. Потом снова на неё.

И расхохоталась.

Смех душил меня, выплёскивался через край, летел над озером. Я хохотала и не могла остановиться. Смеялась над рыбиной, которая сама выпрыгнула на берег. Над собой — сижу, понимаешь, планёрку в голове провожу, а тут рыба-самоубийца. Над всем этим миром — с цветными звёздами, с магами земли и водницами.

— Ты что ж это, милая, — сказала я сквозь смех, — сама решила на ужин пойти? Пожалела старушку? Так я не старушка. Я теперь вон какая — молодая, красивая. Сама кого хочешь поймаю. А ты, выходит, решила мне помочь?

Рыбина стукнула хвостом, будто отвечая. Я выбралась на берег, отжала подол рубахи и подошла к ней.

Она была здоровая. Очень. Кило десять, не меньше. Серебристая, с розоватыми полосами на боках — действительно похожа на форель, только крупнее и шире в спине. Местный вид. Чешуя переливалась на солнце, глаза были круглые, тёмные, удивлённые.

— Ладно, — сказала я. — Спасибо тебе, рыба. Ты сама пришла, я тебя не ловила. Значит, судьба.

Я подхватила её обеими руками. Рыбина была скользкая — пальцы соскальзывали, чешуя царапала кожу. Пришлось прижать её к груди, как младенца. Она была ещё живая — била хвостом, извивалась, норовила вывернуться. Я чуть не уронила её дважды, пока тащила к дому. Хвост хлестал меня по ногам, чешуя сыпалась на траву. Мы, наверное, представляли собой живописное зрелище: