Генеральный попаданец 6 - Ал Коруд

— Тут я с тобой согласен. С нами был бывший Государственный секретарь при администрации президента Джонсона Дин Раск!

Глава 18

12 марта 1973 года. Центральный дом литераторов. Удар по прошлому

— И я продолжаю утверждать, что рассказано далеко не все! Вы все равно скрываете от народа правду!

Кричащий с места человек носил странную бороду. Она ему совершенно не шла. Тонкое лицо интеллигентней смотрелось бы без нее. Но ему в какой-то момент захотелось всемирной славы, и возможно, что он списал образ с одного великого писателя. Не самые умные в Союзе литераторы не увидели вовремя в его душе черноты и поддержали. Может, он и не был в ней виноват. Так уж судьба сложилась. Но это не повод ломать чужие. Его опусы вышли в толстых журналах, пошли по рукам, затем начальство запоздало опомнилось. Но раздался окрик Генерального. По какой-то причине он отказался прессовать бывшего зэка. Того даже выпустили заграницу, не отобрав паспорт.

Тут же среди коллег нашлись завистники, пошли слухи о работе Исаевича на органы. Но цепь развернувшихся после событий быстро затмила тот скандал. Отъезд многочисленной диаспоры, партийная чистка мастодонтов культуры. Резкий переток части печатающих ресурсов на фантастическую и научно-популярную литературу. Откровенное покровительство Генсека «деревенщикам» и «лейтенантской прозе», и неприятия части выходцев «Оттепели» внесли дополнительное замешательство. Хотя ни репрессий, ни прочих выводов для тех не последовало. В узком кругу людей художественного слова отмечали, что нынешний режим самый гуманный их всех, что были при советской власти. В писательской среде открыто заговорили о кризисе.

Что до Солженицына, то в какой-то период против него в Союзе прошла волна. Михаил Александрович Шолохов отмечал в своем письме:

— Прочитал «В круге первом» и «Пир победителей» Солженицына. Поражает бесстыдство автора. Солженицын выставляет напоказ позу этакого «правдоискателя» и со злостью и остервенением указывает на ошибки, допущенные Советской властью и партией начиная с 30-х годов'. Форма произведений откровенно неумна. О содержании и говорить нечего. Все командиры либо конченые подлецы, либо колеблющиеся и ни во что не верящие люди. Напрашивается вопрос: как при таких условиях батарея, в которой служил Солженицын, дошла до Кенигсберга? Или только персональными стараниями автора?

И дальше к Солженицыну у Шолохова возникают законные вопросы. Почему в «Пире победителей» осмеяны русские солдаты? Мало того, изменники власовцы вовсе представлены некими героями, выражающими чаяния русского народа. Конечно, это вопросы риторические. С Солженицыным и так для умных людей многое было понятно. Но Шолохов был более чем резок в своем письме:

— У меня одно время сложилось впечатление, что Солженицын — душевнобольной человек, страдающий манией величия. Я не психиатр и не мое дело определять пораженность психики Солженицына, но если это так, то злобному психу, потерявшему разум, нельзя доверять перо.

Письмо в секретариат Союза писателей вскоре вышло за круги литераторов, и снова пошли слухи.

Но жару добавил идейный враг советской власти Варлам Шаламов.

— Что он знает о лагере? Где он сидел? В шарашке? Лично он этого не пережил. Потому и вышла вещь подсахаренной… Хотел бы Солженицын, чтобы «Колымские рассказы» вошли в сознание читателей так же, как его «Архипелаг ГУЛАГ»? Не уверен. Войнович подметил, что для Запада Александр Исаевич был невероятно авторитетен и потому мог бы поспособствовать широкому изданию «Колымских рассказов». Мог бы, но делать этого не стал. Не захотел!'

Затем бывший заключенный с Колымы добавил хлестко:

— Деятельность Солженицына — это деятельность дельца, направленная узко на личные успехи со всеми провокационными аксессуарами подобной деятельности.

И самое чудесное началось заграницей. Ряд левых изданий разродились разгромными статьями, где указывали ряд нестыковок его романа «Архипелаг Гулаг». Они утверждали, что получили от компартии СССР подлинные документы тех страшных времен. То есть обвинили Солженицына во лжи. Писателю пришлось оправдываться, ибо ссылки на козни МГБ не работали. В Советском Союзе за несколько лет не было посажено ни одного писателя. Да и у самого Солженицына оставался советский паспорт. Литератор на время ушел в тень, но тщеславие его опять подвело. Он согласился приехать на историческую конференцию. Препятствий ему никто не чинил.

— Но кто вам давал право обвинять органы в несуществующих преступлениях? В вашей книге почти все, мягко выражаясь, несоответствие.

— Ну и что! — Солженицын взбеленился. Он не ожидал, что его сразу начнут критиковать. И ведь в зале почти не было партийных и руководящих работников. Писатели, журналисты, историки, социологи. Никаких привычных по прошлому длинных вступительных речей. Несколько камер центрального ТВ только напрягали Исаевича. — Это художественное произведение!

— Но вы же везде его позиционируете, как летопись того времени. Там вообще, есть хоть чуточка правды?

— Это провокация!

— Сам провокатор!

— Зачем льешь ложь на советскую власть?

— Товарищи, прекратите балаган! Все дадим слово! — секретарь ЦК Екатерина Фурцева умела успокаивать людей. — Давайте лучше послушаем очевидцев. Товарищ Романов, вы вроде рвались на заседание? Прошу.

В зале тут же стало тихо, и послышался негромкий голос худощавого, побитого жизнью человека.

— Товарищ Солженицын утверждает, что осенью 1941 г. Печерлаг имел списочный состав 50 тысяч, весной — 10 тысяч. За это время никуда не отправлялось ни одного этапа — куда же делись 40 тысяч?

— Раз лагерь железнодорожный, то 40 тыс. зеков за одну зиму были угроблены на строительстве дороги. То есть косточки 40 тысяч зеков покоятся под шпалами построенной дороги. Вы откопали их и привезли нам доказательства?

По ряду писателей прошла волна шепотков. Солженицын скрестил руки и посматривал с ухмылкой. Он уже предвидел завтрашние выпуски западных новостей — Известного писателя шельмуют в Москве!

— Да нет. Просто мне пришлось сидеть в тех краях. Так что прямых доказательств у меня по этим сорока тысячам заключённых нет. Но серьезные соображения есть. И вот какие. Большая смертность в лагерях бывала только от недоедания. Но не такая же внушительная! Здесь разговор о зиме 41 года. И я свидетельствую: в первую военную зиму в лагерях было еще нормальное питание. Это, во-первых. Во-вторых, Печерлаг, конечно, строил железную дорогу на Воркуту — больше там некуда строить. Во время войны это была задача особой важности. Значит, и спрос с начальства лагеря был крайне строгий. А в таких случаях начальство старается выхлопотать для своих работников дополнительное питание. И там оно наверняка было. Значит, и говорить о голоде на этой стройке — заведомо врать. И последнее. Смертность в 200