Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

И еще: слыхал я, будто поручик Панов в скором времени после изложенного погиб нелепою и страшною смертью и что иные усмотрели в этом руку Божью. Да и прочие многие участники событий декабря плохо кончили. Нимало не дивясь этому, хочу лишь сказать, что не следует рассматривать Бога в роли Великого Полицмейстера, и глупости наши, а равно и расплату за них приписывать его вмешательству или попустительству.

Остальное как будто изложено верно. А словесные штудии… Что ж, роман – не реляция.

Устал я, брат мой и тезка, и нет более желания разбирать роман. Снег я люблю, по снегу тоскую. Может, потому и цепляюсь памятью за это сочинение. Обнимаю тебя.

3

Унылый дождь однообразно барабанил по оконному стеклу. Он был бы похож на осенний, если бы вперемежку с ним не сыпал с низкого неба крупный мокрый снег, похожий на серую размокшую соль. Экая неразбериха, прости господи, только на нервы действует. Похоже на давешнее путешествие в Крым. Все бы ничего, но с тою поездкою связаны были не весьма приятные воспоминания. Впрочем, воспоминания, скорее всего, ни при чем – уж больно мерзкая погода. И без прочих неприятностей хватило бы, чтобы испортить настроение. А тут не только погода, хотя и погода тоже.

Грибоедов болезненно поморщился, судорожно дернулась щека: нет, кавказская зима не для него, суставы ноют, голова раскалывается, и на душе мерзко, хуже не бывает.

Сравнится ли что с московскою зимою? Ах, как хотелось бы сейчас туда, в настоящую зиму, в настоящий снег, а после – к камину, к книгам, к…

Ему, видимо, не скоро удастся насладиться этим, приходится мириться с тем, что есть, любоваться не тем, что в памяти, а тем, что перед глазами, как ни противоречит картина эта самому понятию наслаждения.

Впрочем, в горах сейчас хорошо: мороз как мороз, снег как снег, а небо и впрямь редкое – яркое, глубокое. И очень близкое, руку подними – коснутся пальцы синевы. Но то в горах. Нет настроения, нет желания сейчас отправляться в горы. К тому же пейзаж за окном – прекрасный фон для всего прочего: войны с чеченцами, пьянства и грубости офицеров, изворотливого и замаскированного деспотизма Ермолова, всего, что с некоторых пор определялось для него одним словом – Кавказ.

Он лениво потянулся, прошелся по просторной комнате – от стены к стене. Потолок низкий, сырой. Из углов тоже тянет сыростью.

Скорее всего, дело не в зиме. Просто все надоело: снег с дождем, чеченцы, Ермолов, опять-таки Кавказ. Скука смертная – вот и причина дурного настроения.

Грибоедов зевнул, еще раз прошелся по комнате. Недовольно покосился на груду пакетов с сургучными печатями. Пакеты были небрежно свалены на углу пустого стола, и это ему самому казалось странным и непривычным в высшей степени, то есть неприличным. К слову сказать, всякий раз, распечатывая письма, он испытывал какое-то неприятное чувство, легкий страх: что там, какую еще неожиданность принесут сухие казенные строки? Удивительно, но ни разу не возникло в нем ожидание чего-либо приятного и легкого. И то сказать – были к тому основания.

Почта из Петербурга прибыла третьего дня, вместе с дождем. Будто фельдъегерь прихватил по дороге и письма, и тучи. Фельдъегерь был незнакомым, на вопросы Грибоедова отвечал уклончиво и невнятно и поторопился удалиться.

Почта и дождь в равной степени вызывали стойкую неприязнь. Не хотелось притрагиваться к бумагам, ломать печати, вникать в суть изложенного. Не было желания.

Непонятное состояние последних недель вызывало в нем смутное беспокойство. Он всегда гордился своей аккуратностью, педантичностью, а тут… Впору было взять хорошей, крепкой водки и напиться до полного беспамятства. Только вряд ли от этого станет легче.

Раздражаясь все больше, Грибоедов подошел к столу, нехотя разобрал пакеты. Одно письмо было от Булгарина, прочие – от Министерства. Подумав немного, он сдвинул министерские в сторону, взял булгаринское письмо, сломал печать и поднес к глазам.

Принялся читать, все еще думая о здешних делах, так что до него не сразу дошел смысл прочитанного.

– Что за черт… – Он еще раз пробежал глазами письмо. – Что за…

В глаза ему сразу бросились строки:

«…возмущение, верные полки оказались в растерянности, чему немало способствовала двойная присяга…»

Грибоедов уронил письмо на стол. Снова схватил его, подбежал к окну.

Булгарин писал:

«…генерала Милорадовича, некто Каховской (или Каховский?), потому гвардия, как и армейские полки, бездействовала. Милорадович пытался воззвать к патриотизму солдат, за что и получил ответ свинцом. Можно ли было такое представить себе?! Герой двенадцатого года – и от кого? От русских же солдат, тех же самых, коих водил он в сражения! Ко всему прочему (ах, зол наш народ, Саша, зол, правду ты писал – “злые языки страшнее пистолета”), некоторое время погодя пошли слухи, что и сам генерал-губернатор столицы замешан был в конспирацию. Не верю! В грязи желают извалять славное имя. Впрочем, все может быть в такое безумное время. Гвардейский экипаж поддержал бунтовщиков… Его Величество (Высочество? уж не знаю, как ныне следует именовать), словом, Николай Павлович, по оплошности ли, по недосмотру, оказался чуть не один на один с ротой лейб-гренадеров, примкнувших к возмущению, и был ими тотчас взят под караул и доставлен…»

– Черт!

«…кроме того, поговаривают, будто среди гвардейских офицеров тоже немалое число заговорщиков, российские Зандов и Брутов, иных ты, верно, и сам знаешь – фон Визин, Штенгель, Щепин-Ростовский и давешний противник твой, герой Кавказа, Якубович. О прочих не ведаю, однако громких имен среди них множество, что и вносит сумятицу в умы обывателей…»

– Ч-черт!

«…Ах, Саша! Что будет с Россиею? Бог весть. А с нами? Боже мой, Саша, что будет с нами? Гильотина? Робеспьер?.. Ведь страшно, Саша, страшно!.. Хотя, с другой стороны (тон Булгаринова письма стал вдруг трезво-резонерским), не впервые переживает Россия перевороты. Вспомни Михайловский замок и несчастного нашего государя, рыцаря Павла Петровича, вспомни злодея Мировича, да и мало ли еще темных историй. Одно лишь неясно пока: чего же, все-таки, желают конспираторы? Изменить ли фигуру на троне или же образ правления?..»

Второе «страшно» было трижды подчеркнуто, что не очень соответствовало последующим холодным строкам. Впрочем, далее Фаддей вновь впал в слезливую напыщенность:

«…от знающих людей, что будто направили в Париж тайное послание к тамошним франкмасонам и будто привезут вскорости в Санкт-Петербург гильотину, а с нею и знаменитого палача – ужасного Сансона, и будто бы…»

Грибоедов фыркнул, скривился.

«…будто