Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

Константин отдаст вам Польшу, вот и забирайте… Я никуда отсюда не поеду, здесь моя страна, здесь, – она смешалась. – Вот я хотела умереть… а с вашей смутой так и не умрешь теперь.

И опять эта мученическая улыбка.

– А вы уезжали бы отсюда, князь. Саша вас любил, а только он умер, вы… нет, право же, как стервятник.

Он хотел возразить, как возражал обычно собственной совести, мол, Александр же обещал… Но горло схватило, и навалились тяжелая вина и тоска. И пустота, когда она развернулась и пошла прочь по тонкой тропинке.

«Судьба играет мной», – вспомнил он Константина.

Не только вами, Ваше Высочество, не только вами.

Трясясь в карете по русской дороге, князь Чарторыйский сжимал в руках бумаги, за которые, не задумываясь, отдал бы свою кровь по капле, но мысли его не были такими уж радужными. Он думал о том, как нелегко будет убеждать генералов сражаться за русскую корону – пусть наконец и под своим знаменем. Думал, что дома получит скандал. Но все это – только чтоб отвлечься от горечи, которую он испытал, глядя в спину Елизавете.

Князь Чарторыйский еще не мог знать, что план его сработает, что польское ополчение сыграет важную роль в победе над войсками Временного правительства, что через несколько месяцев на российский трон посадят маленького Александра и перебунтовавшая Россия встретит его с тем же ликованием, с которым встречала когда-то его тезку. Он догадывался, что, укрепившись на троне, русские захотят отвоевать Польшу обратно, но не знал, что сначала их остановит Турция, а после – война на Балканах. А потом поляков начнут воспринимать как военных союзников, и именно благодаря союзу они смогут защититься от Пруссии. Правда, впоследствии русские предпримут еще одну попытку, но помешает им новорожденная держава Венгрия. Он не знал, что все же станет избранным королем – Адамом Первым, как дразнил его когда-то Александр. И не мог предугадать, что правление его продлится лишь пять лет и оборвется пулей фанатика, считающего, что князь Чарторыйский предал идеалы республики. И со смертью его закончится старая, аристократическая, шляхетская эра в Польше и начнется новая – демократическая. А планы князя по объединению западных и южных славян и созданию венгеро-славянской конфедерации придется проводить в жизнь уже его сыновьям и последователям. Князь Чарторыйский, которого через сто с лишним лет будут печатать на банкнотах единой восточноевропейской валюты, в тот момент не думал о будущем. Он думал о Елизавете. Думал о том, что Константин, пожалуй, прав, называя его изменником. И все-таки есть та, кому он не изменял ни разу, – его страна.

Даниэль Клугер

Двойное отражение, или Эпизоды иной жизни Александра Грибоедова

1

Странная стояла погода – словно в сказке: «Принеси мне то, не знаю что, и приходи ко мне в день, чтобы был он не летним, не зимним, не весенним, не осенним».

Такой вот выпал день, не относящийся ни к одному времени года. Впрочем, любой день в году мог бы оказаться таким же.

В рощице гремели пистолетные выстрелы, хотя время было мирное, да и дуэлянтами это место посещалось нечасто. Дуэлянтами – возможно. Тем не менее действительный статский советник Александр Сергеевич Грибоедов не нашел ничего более подходящего.

«Для глупостей, – как полагал его же собственный лакей. – От безделия это-с. Или же от скуки-с. И с чего баре так скучают? Сколько радостей вокруг-с».

Лакейские соображения вовсе не интересовали Грибоедова, потому, видимо, лакей сидел на козлах брички вместо кучера и с неизъяснимым высокомерием посматривал на своего барина, а заодно и на раскрасневшуюся Элен Булгарину. Только при звуке очередного выстрела и гулком взрыве разлетающейся бутылки из-под «Клико» инстинктивно жмурился, после чего презрительно усмехался. А выстрелы гремели с завидным постоянством, через почти равные промежутки времени, так что со стороны могло показаться, будто на опушке рощицы идет облавная охота, вот только не слышно собачьего бреха.

– Если бы я знала, что так трудно этому научиться, ни за что бы не начинала, – мадам Булгарина капризно поджала губы. – Честное слово.

– Ну что вы, Леночка, – сказал Грибоедов. – У вас прекрасно получается. Просто нельзя же научиться всему сразу.

– Это ужасно! – она нахмурилась. – Опять не попала! Саша, ну, покажите же еще раз, что нужно делать, и не смейтесь, пожалуйста, не то я рассержусь.

– Я вовсе не смеюсь, Элен, с чего вы взяли?

– Но улыбаетесь, что еще хуже, – заявила Леночка.

– Хорошо, буду серьезен, как гробовщик.

– Фу, Саша, что за сравнение.

– Не лучше и не хуже других… Позвольте, – сказал Грибоедов, отбирая у нее пистолет. Сказал уже без улыбки. Прикосновение к оружию всегда возвращало ему серьезность. Он зарядил пистолет, взвел курок.

Очередной выстрел гулко отозвался в рощице. И, само собой, из-за ближайших деревьев, будто еще одно эхо, раздался оглушительный птичий крик. Переполошенная стая шумно снялась в небо.

Странный каприз для юной красавицы – во что бы то ни стало научиться стрелять. Впрочем, не столь уж юной и не столь уж… Да и муж мог бы научить не хуже – как-никак, бывший капитан, воевал в двенадцатом. Впрочем, Булгарин не любил вспоминать о своей службе в армии Наполеона, о нашествии двунадесяти языков, равно как и о польском своем происхождении. А почему, собственно? В наше-то время… Если и попрекнет кто, разве что из вечно недовольных и уязвленных беллетристов. Не пользующихся благосклонным вниманием читающей публики. Публика, конечно, дура, но и литераторы, судя по всему, ненамного умнее.

Да, странная погода, странный каприз, и странно, что сам Грибоедов получал большое удовольствие от этих уроков. Впрочем, этого он не показывал. Ибо стыдился необъяснимых чувств и необъяснимых поступков. Хотя все ли на свете подлежит объяснению?

Леночка захлопала в ладоши:

– Браво, браво, Саша, ей-богу, жаль, что вы не военный. Вы были бы необыкновенно хороши в мундире.

– Вряд ли, – сухо сказал он. – Была у меня тяга к военной карьере – в юности. К счастью, чаша сия меня миновала.

– Теперь позвольте попробовать еще раз, – сказала Леночка.

– Прошу, мадам.

– Как вы, однако, серьезны, Александр Сергеевич.

Грибоедов рассмеялся и развел руками.

– На вас, право, не угодишь. То я смеюсь не вовремя, то излишне серьезен.

– Напрасно вы спорите, – упрямо сказала Булгарина. – Вы и такой, и эдакий, но словно все время мне назло. Сколько вас знаю и никак не решу, какой вы. Какой вы на самом деле?

Грибоедов снова развел руками и ничего не сказал.

– Мне все время кажется: вы здесь – и нет вас, –