Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

Константин, – к какому бы ни принадлежали сословию, искренне считаете, будто вас подавляют, только и мечтаете избавиться от ига, – он поднял руку, предупреждая возражения. – Но вы, князь… я знаю, вы любили моего брата. Александр вам верил. Вы мирный человек и никогда не желали крови – ни польской, ни русской.

Что ж, ничего странного: Константин – сын своего отца. Разве тот в роковую ночь не убрал караул, который мог бы его спасти? Разве не верил слепо Палену, наименее в его окружении достойному доверия?

Константин, нелюбимый сын Павла, унаследовал от него куда больше, чем его братья.

Князь Адам понял вдруг, что все это время они разговаривали вдвоем, хотя, учитывая обстоятельства, комнаты должны кишеть людьми. Он понимал, что это значит: Константин уже принял решение и не желает, чтоб его разубеждали.

– Хватит ли вам – пока – моей подписи? Я думаю, мне придется стать при Сашеньке регентом… Господи, как же я… не хочу.

– Многие называют вас императором, – осторожно ответил Адам.

– Струсил, думал – уйду… – забормотал Константин. – А разве ж уйдешь? От судьбы-то? Проклятый трон, кровавый, сядешь – не сядешь, все одно проклят… – Константин стал вдруг темным и страшным, как уличный сумасшедший. – А Николая… нет теперь. Помните, как у того англичашки: «Судьба играет мной…»

Варшава, 30 декабря 1825 г.

На Рождество был мелкий снег и тишина, и Божья матерь родила своего Первенца в настороженном молчании. На улицах Варшавы царило неестественное, почти карикатурное спокойствие.

Они собрались на его варшавской квартире тайно: эклектичная компания, составленная, как мозаика, из остатков разных обществ – то распущенных, но чаще запрещенных указом Александра, который к концу правления все больше напоминал своего батюшку. Вот теперь – князья, студенты, генералы, пролетарии – не разберешь. Патриоты. Все оживлены и растеряны, ибо никто не знает, как следует, что надлежит делать.

Воистину, если Бог хочет наказать, он исполняет желания. Давно ли они вот так же собирались на тайных сходках, от греха подальше, и бушевали: мол, доколе, хватит терпеть, нужно восстание, к оружию, граждане!

Они полагали всегда, хоть никогда не говорили об этом, что ждут лишь подвернувшегося случая, какой-то искры, и что от этой искры тут же полыхнет вся Польша. И вот он, случай – почти мифический, почти рок, – а они, кажется, встали, как лошади на краю пропасти. Ведь как раз когда готовы были смириться, вздохнуть, довольствоваться тем, что получили…

– Именно сейчас, – сказал Адам, – мы должны действовать с чрезвычайной осторожностью… Если, разумеется, мы хотим свободы Польши, а не ее крови.

– Стыдно, панове, мы запаздываем! Русские уже сами начали убивать своих царей! – юмор у Малаховского был… как у бригадира.

Его поддержали:

– Если даже они, рабский народ, подняли головы и начали действовать, отчего же мы…

– Или вы, князь Адам, так дорожите своей новой позицией…

– Князю Адаму не привыкать получать позиции с барского плеча…

Он привычно пропускал мимо ушей эти реплики, сказанные вроде бы тихо, но так, чтоб все услышали. И не надоест им?

Адаму следовало бы высказаться против восстания. И еще вчера он сказал бы, что переворот приведет лишь к бессмысленным жертвам и, скорее всего, потере тех свобод, которых им удалось добиться и за которые он торговался, подобно последнему жиду… Но тогда был час торга, а сейчас, пожалуй, настал час меча.

– Теперь же мы в совершенно другом положении… – резонно вещал Хлапицкий. – Генералы, на чье сочувствие мы не могли рассчитывать, оттого что они приносили присягу Императору Всероссийскому, на сей час не связаны никакой присягой. Константин сам оставил Польшу. Поэтому все scrupules morales[5], – взгляд в сторону Адама, – более не уместны… Заговор был среди военных, теперь войска схватятся между собою, и у России не будет уже достаточных сил, чтоб бросить их на нас.

Внезапно все заговорили – разом:

– Нужно немедленно поднимать Варшаву, в Люблине и Вильно нас поддержат…

– Немедленно? Вы с ума сошли, мы не готовы…

– Так что же нам, ждать еще пять лет, пока приготовимся?

– Панове, не забывайте о народном ополчении!

– Мы можем поднять народ прямо сейчас! – звонко крикнул Лелевель. – Поднять студентов и рабочих, Варшава будет свободна уже завтра!

– Поднять-то поднимем. Удержим ли?

Все это напоминало старый добрый сейм.

– Нам нужно не ополчение, – сказал Адам, – нам нужна армия.

Они нуждались в войсках и во всех, кто способен был эти войска повести. Жаль, что Гауке, скорее всего, придется отправить в отставку – да подальше от вскипающего города. И жаль, как жаль, что не дожил Домбровский…

– Надо немедленно связаться с революционным правительством! – не унимались «демократы».

– Да, да, верно, сейчас же!

У Адама были сомнения относительно революционности правительства Трубецкого, однако он был абсолютно согласен: нужно вести переговоры. Инсургенты могли дать им главное – время. А время сейчас было за Польшу.

Коткишево, Костромская губерния, 30 марта 1826 г.

В письме на безупречном французском – в русском письменном князь Чарторыйский до сих пор делал не меньше ошибок, чем ненавистная ему Екатерина, – было изложено следующее:

«Ваше императорское Высочество,

С печалью сообщаю Вам, что оказался не пригоден для той высокой ноши, кою Вы на меня изволили возложить. Немедля после вашего отъезда в Польше начались народные волнения; пример российского бунта оказался губительным для моих соотечественников. В столице вспыхнуло восстание, которое подавить мы оказались бессильны. Повстанцы атаковали казармы, где были размещены Ваши войска; малочисленность последних, а также неожиданность нападения привели к тому, что скоро казармы были взяты. Пламя, охватившее Варшаву, перекинулось на Волынь и Люблинское воеводство. Притом следует сказать, что генералы, вызванные для подавления восстания, были весьма растеряны и деморализованы не оттого лишь, что вынуждены были стрелять по собственному народу, но и по той причине, что не знали, во чье имя это делают, ибо Царство Польское, как и Россия, осталось без императора. В этих условиях, опасаясь гражданской войны и зная, что в нынешних печальных обстоятельствах излишним было бы рассчитывать на помощь России, нам не оставалось ничего другого, как созвать в Польше Временное Правительство, призванное унять огонь революции и обеспечить соблюдение Конституции, данной нам Вашим великим братом. Временное правительство вынуждено было также взять под свою защиту восемь воеводств, где положение сделалось так же опасно…»

– Брут! Мерзавец! – бушевал Константин. Он большими шагами перемещался по комнате, потом обратился к своей невестке, которая сидела тут же у окна: – Вот, полюбуйтесь, сестрица, вот, кто вам записочки-то писал! Что он сейчас пишет, каналья!

Елизавета рассеянно подняла глаза, необычайно пустые и светлые – такими стали они после смерти Александра. Она устала – только